Революция 2. Начало
Шрифт:
Теперь эта фраза засела в голове Рождественского, словно забитый по самую шляпку гвоздь. Подполковник затушил папироску. Велев промерзшему городовому не пускать зевак, он вошел в парадное и по широкой лестнице поднялся на второй этаж. Там его встретил местный околоточный надзиратель с зычной фамилией Бугаев. Ни чина, ни фамилии второго жандарма Рождественский не разобрал. Его тихое — будто полицейский находился на поминках в церкви — бормотание заглушили женские всхлипывания. Где-то в глубине квартиры молодая девушка громко причитала и навзрыд
— Ну как тут, братцы? — спросил Рождественский.
— Голосят, — пожал плечами околоточный надзиратель. — Молодая хозяйка чувств лишилась, как нас завидела. Звонила потом кому-то, а теперь вот голосит без перерыва.
— А вы что? — Рождественский посмотрел снизу вверх на Бугаева. Надзиратель явно был из бывших гренадер. Немалого роста и широкий в плечах подполковник чувствовал себя рядом с ним подростком.
— Утешаем, — комично развел ручищами великан.
Рождественский едва удержал неуместную улыбку:
— Всех опросили?
— Так точно, — кивнул Бугаев. — Дочерей — Марию, Варвару и Матрену Григорьевну, племянницу — Анну Николаевну, а также горничную Потеркину и дворника Коршунова. Вот показания, — надзиратель пропустил вперед жандарма с ворохом исписанных листов.
— Бумажки потом, — отмахнулся Рождественский. — Я тут по другому вопросу. Идемте, — и он направился по коридору на звуки плача.
Коридор упирался в обширную столовую, уставленную громоздкой мебелью. Дубовый буфет у стены был наполнен посудой. Бронзовая люстра сквозь стеклянный колпак роняла свет на овальный стол, покрытый вышитой скатертью. В центре его возвышалась корзина с украшенным бантами и лентами букетом.
Напротив входа на высоком стуле вполоборота сидела девушка. Ее пальцы до белизны вцепились в полированную высокую спинку. Уронив на руки голову, он безутешно рыдала. Подле нее стояли две донельзя похожие юные дамы. Одна обмахивала плачущую веером, вторая держала наготове бокал с водой.
— Барышни! — поздоровался подполковник, входя в столовую.
В ноздри Рождественскому тут же ударил запах цветов и нашатыря. Он пробежался взглядом по комнате, увешанной картинами, и только тогда заметил четвертую даму. Она отрешенно смотрела в окно и комкала белый платок.
Внезапно девушка перестала рыдать. Все четверо с надеждой устремили заплаканные глаза на Рождественского.
— Не стоит беспокоиться, — в наступившей тишине подполковник ощутил, что просто обязан сказать хоть что-нибудь утешительное. — Ситуация в самом ближайшем времени прояснится.
Фраза вышла убедительной, но не слишком утешала. По щекам младшей дочери Распутина вновь потекли слезы.
Рождественский покосился на телефонный аппарат, помещенный у выхода в переднюю.
— Никого не выпускать, — шепнул он подоспевшему Бугаеву. — Звонить не разрешайте. Где хозяйский кабинет?
— Первая дверь по коридору, — мотнул головой околоточный надзиратель.
Рождественский бросил еще один взгляд на скорбящих домочадцев и занялся работой.
Кабинет
Обыскав за полчаса кабинет и тщательно изучив каждую бумажку, Рождественский не обнаружил ничего интересного. Он даже успел прощупать мягкую мебель и простучать ящички и ножки стола. Тайника в кабинете не было.
В задумчивости подполковник вернулся в столовую. Там практически ничего не изменилось. Разве что юная барышня стала тише всхлипывать, а скучающим жандармам предложили чаю.
— Мне нужно осмотреть спальню Григория Ефимовича, — мрачно сказал Рождественский.
Дама у окна подняла печальные глаза.
— Вам будет удобно пройти через кухню, — махнула она платком в сторону ближней двери.
Подполковник раскрыл ее и очутился в тесной комнате, заставленной корзинами, ящиками с провизией и шкафами со снедью. Под узким окном располагалась небольшая жарочная плита. На удивление, дверей оказалось две.
Левая от окна дверь с изящной латунной ручкой была варварски окрашена белилами. В противоположной стене имелась другая, массивная, запертая на внушительный засов и стальную цепочку.
Рождественский лязгнул засовом и откинул цепь. За тяжелой дверью чернела лестница, ведущая вниз. Свет из кухни выхватил узкую площадку и деревянные ступеньки. Рождественский пошарил рукой по стене, щелкнул выключателем.
Тусклый свет электрической лампочки наполнил пролет неровным мерцанием. Подполковник перегнулся через перила — лестница выводила на задний двор. На первом этаже чуть слышно дворник возился в дворницкой.
— Любопытно, — подумал Рождественский, возвращаясь на кухню. — Видать, сильно мы докучали Григорию Ефимовичу своим круглосуточным вниманием, раз он устроил опочивальню рядом с черным ходом. Весьма удобно, при его-то образе жизни, — хмыкнул подполковник и громко позвал: — Бугаев!
Явившийся на зов великан разом занял полкухни.
— Хорош чаевничать, — строго приказал Рождественский. — Вели жандарму дежурить на улице у черного хода. Не хватало нам тут репортеров или еще каких других проходимцев.
Здоровяк тут же исчез исполнять, подполковник же вошел в спальню Распутина.
Это была маленькая и несложно обставленная комната. На стенах, оклеенных голубоватыми обоями в аляповатый цветочек, виднелись все те же картины и литографии с портретами царской семьи. В углу у стены помещалась узкая кровать. На разобранных и мятых простынях вместо подушки лежал мешок из лисьего меха. У кровати стоял огромный, окованный железными полосами сундук, а подле него — табурет. В противоположном углу висели образа. Перед ними горела лампада.