Рёв

Кейдж Ария

Я был слишком мал, когда все это началось, чтобы понять мои чувства, которые я испытал в девять лет. Я знал – то, что мы делали было неправильно, это было ясно, но она ни разу не оттолкнула меня. Между тем, у меня появилось ощущение, будто я предал её. Думаю, потому что я не смог её спасти. Теперь я ежедневно сталкиваюсь с дилеммой, основанной на любви к ней. Мне пятнадцать, и я люблю девушку, которая настолько сломлена, что даже больше ни с кем, кроме меня, не общается в школе.

Парни все еще поглядывают на неё, но я окидываю их фирменным уничижительным взглядом. Она не принадлежит им, чтобы они пялились, как бы по-дурацки это не звучало, потому что Чарли не должна быть

чьей-то. Ей всего тринадцать, и ей стоит поехать вместе со всеми в эти выходные на озеро. Но я знаю, что она будет делать, потому что он слишком хорошо её выдрессировал. Она не выходит гулять, никому не звонит, не ходит на ночевки с другими смешливыми девчонками из её класса. Из-за него Чарли настолько замкнулась в себе, что не может смотреть прямо. Она хочет, чтобы он был счастлив. Кого на хрен волнует счастлив ли он?! Он делает несчастной её! Пока я нахожусь в ступоре – он ломает её, и вскоре от нее не останется ничего целого.

Нет, Чарли не сделает ничего ненормального для неё. В силу привычки она стала такой же, как и он. В 4 часа утра, прежде чем проснется её отец, она проскользнет в свои любимые шорты и футболку «Грин-Бей пэкерс»¹, и, шатаясь в темноте, придет ко мне. Она войдет в дом, поднимется по лестнице и проскользнет ко мне в кровать, где мы будем держать друг друга до тех пор, пока Нона не позовет нас завтракать.

Не так давно я пытался встретиться с ней на улице, но на следующий день она ко мне не пришла. Я испугался до усрачки, когда добрался до двора в кромешной ночной тьме и обнаружил, что её нигде и в помине не было. Я думал, что с ней произошло нечто ужасное, так что я пронесся стрелой к открытому окну в её пустой комнате и стал звать, в надежде не разбудить ее отца. Моё нутро вздрагивало при мысли, что он пришел за ней. Я выпрыгнул из окна и направился в гараж, где было темнее, чем в аду. Её и там не было, и клянусь, я мог бы заплакать. Я побежал в свой дом, нуждаясь увидеть её и надеясь, что она ждала меня в моей постели, пока я её искал. Я поднялся по лестнице на крыльцо быстрее, чем когда-либо в своей жизни, но что-то привлекло моё внимание. В углу, на ступеньках моего крыльца, в тени большого горшка с цветами Ноны, свернувшись калачиком, лежала Чарли. Она дрожала и была очень холодной на ощупь, несмотря на то, что ночь была теплой. И тогда я сразу понял, что должен позволить ей сделать то, что она хочет, или я, вероятно, её потеряю.

Нона знала, что с Чарли что-то происходит, но она считала, что это из-за отца девочки, которого для Ноны не существовало. Я хочу, чтобы его не было вообще.

В школьном кафетерии сегодня шумно. Не знаю, всегда ли здесь так шумно, но сегодня кажется, что очень. Думаю, Чарли тоже это ощущает, потому что она уткнулась в меня. Я целую её в макушку и вдыхаю сладкий аромат её шампуня. Запах как у младенцев или что-то вроде того.

– Ты в порядке?

Она поднимает голову и смотрит на меня, и я замечаю темные круги у неё под глазами, которые не видел раньше.

– Я больше не хочу этого делать, – бормочет она.

Я вздыхаю, потому что я не хочу, чтобы она это терпела.

– Я знаю, Чарли.

– Я даже не хочу больше жить.

Я отпрянул, и на секунду подумал, что мне послышалось. Но когда я посмотрел в её темно-карие глаза, понял, насколько они потеряны. Она бросает меня.

– Не смей! Не смей, черт возьми, оставлять меня, Шарлотта!

– Не называй меня Шарлотта, – она качает головой и не останавливается. – Никогда не называй меня так. Он так меня зовет.

Я тянусь к ней и прижимаю её покрепче к себе, игнорируя взгляды, которыми нас окидывали,

несмотря на то, что наши голоса были тихи среди шума других школьников.

– Прости. Я знал, что он тебя так называет. Прости. Просто ты меня пугаешь. Я напуган, Чарли.

– Я боюсь каждый день.

Твою мать. Она разбивает моё сердце.

– Я знаю. Но ты должна держаться. Давай прогуляем остаток дня. Я хочу показать тебе кое-что.

– Что? – она наклоняет голову и смотрит на меня отчаянными и потерянными глазами, которые умоляют меня спасти её.

Я встаю и собираю наш нетронутый обед, пихая всё, что могу, в сумку:

– Это сюрприз.

– Ты же знаешь, я ненавижу сюрпризы, – тяжело вздыхает она.

И это правда – ненавидит, но нуждается в ощущении восторга от сюрприза. Ей необходимо чувствовать себя живой.

– Давай. Сегодня пятница, твой отец будет работать все выходные, и Нона будет занята какой-то ярмаркой на Хайвэй, 151. У нас полная свобода действий. Давай отправимся в путешествие.

– Но мы никогда не путешествовали. Мы никогда не покидали Бивер-Дэм.

– Тем более.

Я хватаю её за руку и практически тащу из кафетерия. Она начинает смеяться, и я останавливаюсь, когда мы заходим в холл.

– Чего ты смеешься?

– Просто, каким образом, по-твоему, мы поедем в путешествие? Мне тринадцать, тебе пятнадцать. Ни у одного из нас нет водительских прав.

– Ты слышала об автобусах?

– А ты слышал о проживании несовершеннолетних там, куда ты собираешься взять меня?

– Черт!

Она снова смеется:

– Угу.

По крайней мере, она смеется. Её лицо повеселело и это само по себе нечто важное.

– План Б.

Я снова хватаю её и начинаю тащить по дорожке, пока она не достигает того же темпа, что и я. Я иду с ней вдоль дороги и границы леса, стараясь сохранить её спокойствие. Я замедлился до прогулочного шага, и она последовала за мной, её дыхание тяжелое и быстрое, как и моё. Я никогда не занимался спортом, в школе меня просили играть во все сезонные виды спорта, но я всегда отказывался. Они тренируются три раза в неделю: в субботу утром, во вторник и в четверг после полудня. Вы можете понять моё затруднительное положение. Такое чувство, будто сходишь с ума. Чарли могла бы смотреть, как я тренируюсь, каждый день, но не в третий четверг месяца. Если бы она не была там, где ей было положено быть, это был бы худший вариант для неё. Мы ощутили это на своей шкуре.

Существует несколько причин, почему Чарли хочет угождать своему отцу: первая – потому что он промыл ей мозги, а вторая – когда он не доволен, то становится опасным. Она утверждает, что была больна в это же время в прошлом году, возможно, ей нужно верить в это. Она некоторое время не могла встать с постели, а потом три недели не ходила в школу. Тем не менее, я знаю, что с ней случилось на самом деле. Я смог разглядеть синяки на верхней части её рук, когда она была без рубашки и ощущал её мягкую кожу под своими пальцами. Я видел один на её шее, там, где лучше бы я ее поцеловал. Я не отходил от ее постели, пока она поправлялась и только один раз вышел в ванную, когда знал, что её отца не было в доме.

Она никогда не рассказывала мне, что на самом деле случилось. Интересно, она и по сей день блокирует это в себе? Что я знаю точно, так это то, что в четверг, перед её возвращением в школу, мы переступили большую черту, которая была утрачена навсегда. Изменилось всё внутри нас. Мы стали немного светлее друг для друга и темнее для общества.

Мы вернулись домой, горячие и потные, когда Дейви встретил нас на крыльце:

– Еще не время, – тревожно говорит он, – не время возвращаться домой.