Репортёр
Шрифт:
17
За этим весельем никто и не заметил, как наступил вечер. Когда компания вышла из-за стола, решив прогуляться с Йозефом, обещавшим показать живописные окрестности своего хутора, солнце уже село за лес. Было свежо и прохладно. Накинув куртки, Аслан, Алексей и Марта в сопровождении без умолку болтавшего Йозефа стали подниматься на вершину каменистого холма, вдоль которого журчала речка, а с самой вершины спускалось густое облако тумана. Следом увязался и Азор, успевший привыкнуть к гостям.
– Ничего не напоминает? – тихо спросил Аслана Алексей, пока Марта, весело и беззаботно смеясь, перескакивала с камня на камень.
– Что именно? – переспросил Аслан.
–
Аслан молчал, понимая, о чем спрашивал его друг. И тогда Алексей начал читать:
Где-то в туман попрятались
Горы остроконечные,
Чтобы не видеть яростной
Бойни бесчеловечной.
Где-то в ущелье каменном
Смерч прокатился брошенный –
Горы проснулись памятью
Слез от гостей непрошенных…
Где-то очаг погашенный
Скрыли руины скорбные.
Чей он? – о том не спрашивай.
Ветер то знает горный.
Где-то еще по–прежнему
Снятся края знакомые:
Родина снится беженцам,
Родина разоренная.
Где-то есть край безрадостный:
Скрылись в тумане горы.
Делит война безжалостно
Нас на живых и мертвых…
– Кто это написал? – спросил Аслан. – Я никогда не слышал этих стихов.
– Наш один… Грозненский. Ты не знаешь.
Остаток пути на вершину холма, укрытого туманом, они поднимались в молчании, каждый думая о своем. Поднявшись, они ненадолго остановились, чтобы отдышаться и переждать, пока туман спустится вниз, и тогда они смогут увидеть окрестности. Но туман не спешил расставаться с вершиной, на которой он, видно, задремал, зацепившись за кроны высоких деревьев.
– Я не могу понять, – прижавшись к Алексею и дрожа не то от охватившего ее волнения, не то от холода, спросила Марта, – почему нельзя забыть все, что было? Почему надо все время жить с этим? Вспоминать каждый день, каждый раз… Почему нельзя забыть и жить дальше?
Потрепав Азора за холку, Аслан пошел прогуляться с Йозефом дальше, оставив друга с Мартой наедине.
– Может, ты и права, – в раздумье ответил Алексей. – Надо просто жить, жить, жить… Сколько, для чего, во имя чего? Это уже другой вопрос. Жить и не терзаться тем, что было. Многие так и живут. Никого нельзя осуждать.
– Так что тебе мешает жить так, как живут другие?
Алексей усмехнулся.
– Знаешь, о чем я подумал? В одной святой книге сказано, что всякий, кто идет вперед, но оборачивается назад, ненадежен для будущего царства. А вот я не знаю, касаются ли эти слова тех, кто остался без родины? Кто не может без нее жить, дышать, быть счастливым? Не знаю… Может, и впрямь надо просто жить, просто идти вперед, ни о чем не вспоминая и ни на что не оборачиваясь? Чтобы не споткнуться и не упасть. Чтобы не затоптали те, кто идут следом… Или наша память, наша родина, которая живет в этой памяти, помогает нам, чтобы мы не сбились с пути, назначенного нам Богом?
Он еще крепче обнял Марту:
– Ах да, я забыл: ты ведь не веришь ни в сны, ни в Бога…
– Не верю, – тихо ответила Марта. – Пока что… Но все, во что веришь ты, для меня дорого.
– Вот ты говоришь: «жить дальше». Один мой друг – чеченец – в той войне потерял мать и сам получил шесть осколков. Да и боев в тот момент не было. Шла себе колонна беженцев: женщины, дети, старики. А по ним с вертолета ракетами. Что им там померещилось – не знаю. Взяли – и ударили по той колонне с воздуха. Мой друг кинулся мать спасать, а другие его не пускали. Укрылись в кювете – и не пускали. Потому что видели, что она уже мертва. И вот пойди убеди его, чтобы он все забыл и жил, как все… Живет. Работает, крутится, как может. Даже
– Замолчи, – в ужасе не прошептала, а застонала Марта, но Алексей словно не слышал, продолжая говорить:
– И прожили-то вместе не больше полугода. Ну, погибла… Сколько их тогда погибло! С обеих сторон. Никто никогда не посчитает. Главное, что сам остался жив. Радуйся! А он не хочет… У старой чеченки война сразу восемь сыновей забрала. А она живет. «На все воля Всевышнего», – говорит. И живет. А вот другая мать потеряла единственного сына, которого ей Бог дал. И не выжила от горя. Наверное, верой была слаба. Не смогла сказать, как та чеченка. Собрала его по кускам… Хотя и собирать было нечего: фрагмент позвоночника и ступня. Парень нигде не воевал, никому ничего плохого не сделал. Просто оказался в ненужном месте в неподходящее время. Такое там случалось. Его сначала пытали, потом спрятали в колодце, а потом, для большей острастки, швырнули туда пару–тройку гранат…
– Замолчи.., – снова застонала Марта, впившись в руку Алексея.
– Еще одна мать – русская – тоже не могла спокойно «жить дальше». Ее сын служил пограничником. Шли отомстить за своего командира, да сами попали в засаду. Втроем. Один не всегда в поле воин. Их там и положили. Потом мать одного из них сама отправилась на поиски сына, которого успели обвинить в дезертирстве. И пока одни искали дезертира, мать сама нашла своего сына – там, где его убили в бою. В горах. Тот, кто его убил, сам и показал могилу. Чеченец – его Сулейманом звали – рассказал русской матери, как все случилось. Никаких денег за тело ее сына не стал брать. Сам пошел откапывать яму, где положил того пацана. Потому что те начальники, кто должен был это делать, за свою шкуру боялись, думали, что тот чеченец их в ту же яму положит. Струсили. Такое на войне тоже часто бывает. Одни в бой, другие – за их спины.
Кто сейчас помнит про матерей тех пацанов, которых в новогоднюю ночь кинули на штурм Грозного?.. На них даже гробов не хватало. Собирали по кускам, снимали обугленных с брони, намотанных на гусеницы танков, с простреленными черепами – и в обычные ямы. Без всяких почестей, без гробов… В траншею, в одну кучу... Знаешь, сколько таких братских могил?
Он говорил и говорил каким-то чужим, бесстрастным, страшным голосом, звучавшим в этом тумане, окутавшем их со всех сторон непроглядной пеленой, во мраке быстро наступивших сумерек, в абсолютной тишине – не просто жутко, а зловеще. Марте казалось, что она сейчас сама стоит возле этих ям, из которых на нее – прямо в душу, в сердце – смотрят остекленевшие глаза ни в чем неповинных жертв.
Наконец, придя в себя, он понял, что делал Марте больно.
– Прости, – он тряхнул головой, освобождаясь от страшных воспоминаний. – Я знал одного военного летчика, который выполнял там боевые задания. Бомбил город. За это получил звезду героя. Тоже живет. Спокойно, мирно, счастливо. Счастлив своей судьбой. Горд ею. Наверное, внуки им тоже гордятся. Его приглашают в школы, чтобы рассказал пионерам, как надо любить свою родину. Я не знаю, что снится ему, а мне снится мой родной город в руинах после таких налетов… Каждую ночь снится… В руинах… Люди снятся, которые остались под теми завалами… А он счастлив. По-своему. А я – по-своему. Что родился и вырос на той земле. И у меня никто не вырвет эту память. Без нее я собьюсь в жизни. А мне, видать, еще надо идти. Для чего-то держит меня Бог на этой земле…