Ренегат
Шрифт:
— Все хорошо. — Печально и натужно улыбнувшись, Люк убирает мою руку себе на колено и сжимает ее еще крепче.
— Это того не стоит. — успокаиваю я его. — Не принимай все близко к сердцу, я сбегу. Я что, промозглая жалкая кисляйка, чтобы сдаться?
— Нет, — усмехается он.
— И не косней! Ладно? Кто мне еще послужит надежным подспорьем, если не ты!
Глаза Люка, который вроде бы чуточку размякает, полны гаснущей тревоги. Вдруг он обращает свое внимание к выходу, где в дверном проеме, как яркая и живая картина, вырисовывается Аарон Селестайн. На ней черный строгий костюм, пиджак которого расстегнут, блестящие
Поднимается невообразимый шум, и так же быстро утихает. Не успокаиваются лишь чувствующие опасность ребята, которые обыскивают мечущимся испуганным взглядом полное народу помещение, в поиске щелей, сквозь которые можно улизнуть. Вынуждено прервавшие ужин обескураженные ребята затаивают дыхание в ожидании развития опасной и нелепой ситуации. Растерянный парень из «белых» поднимается, и, повторяя: «Нет! Нет!!! Я не виновен!», бежит к служебному помещению кухни, которое захлопывают прямо перед его носом. Оробелого, едва не рыдающего как обиженная девчонка, парнишку настигают солдаты, и, схватив, бьют головой об острый угол стола. И тот, квакнув, как лягушка, отключается. К выходу его тянут за руку.
Задерживают еще четверых, которые, увидев насколько безжалостны солдаты, не оказывают ни малейшего сопротивления. Все ровно, Нора хорошо охраняется и бежать нет куда. Я это тоже понимаю, но все же наивно уповаюсь, что мне это удастся. Охранники применяют шокер к имеющему неосторожность юноше задеть военного локтем, тот падает и, во все горло вопя от невидимой боли, извивается в судорогах, как пойманный уж. Молча наблюдая за происходящем, никто не пытается вступиться за бедолагу или помочь.
Случайно переглядываюсь с Селестайн, которая, не сводя с меня ликующего взгляда, оправляет Фрэнка к нашему столу — в его руке зажат зловещий серебристый пистолет-шокер.
Как только он подойдет ко мне, как только выстрелит в меня — все будет кончено. Моя жизнь — висящий на изношенном волоске камень. И он сейчас оборвется. По крайней мере, я не буду коротать отведенный мне век в этой вонючей дыре, ибо он истечет намного быстрее, чем предполагалось. Но смерть, прежде чем явиться, не посылает знаков, она подкрадывается незаметно и обычно со спины. Ну, а Люк… Мы с ним очень мало провели времени вместе, хотелось бы побыть с ним подольше, еще чуточку пошалить и послушать как заразительно, а иногда беспричинно, он смеется так, что хочется захохотать самой.
На лице Селестайн торжествует ехидная улыбочка, не сулящая мне ничего хорошего. Я — ходячая проблема, лишающая эту бесчувственную злую проныру покоя, но со мной вот-вот будет покончено.
Люк одергивает мою руку, и показывает, что в его правом кармане запрятан пистолет. У меня от внезапного удивления едва ли глазные яблоки из орбит не выскакивают. Что он делает?! Разве он не понимает, что вокруг десяток громоздких вооруженных противников? Его же убьют!
— Нет! — шиплю я. — Нет!
— Тсс! — призывает он. — Доверься мне.
— Нет, Люк. — в полголоса запрещаю я ему. — Не смей!
Фрэнк останавливается в шаге от места, где я сижу. Щелк. Он снимает шокер с предохранителя, а Люк еще крепче сжимаем
Когда похоронили отца, я спросила маму, почему она ведет себя так равнодушно, будто ничего не случилось. А она ответила, что она должна быть сильной и ее не может подкосить даже такое горе, как потеря папы. Ведь в жизни самое большое испытание — не сломаться. — сказала она задумчиво. — При проверке используются самые нечестные, незаконные и унизительные способы. Наверно именно поэтому я еще не убежала, а сижу и жду, когда меня задержат. В Норе полным-полно караульных поборников и в любом случае меня поймают.
Раздается негромкий треск, означающий, что Фрэнк выстрелил. Я не понимаю, что происходит, потому что все еще сижу, дышу, а не корчусь от несносных болезненных ощущений. Люк ослабляет пожатие, а сидящий слева от меня Пять, не успев ничего сказать, и, наверное, понять, валится на пол. Его щуплое тело лихорадочно трясется и выкручивается.
Иронично фыркнув, Фрэнк хватает Пять за шиворот и тянет его по полу к выходу, как ветхую тяжелую ветошку.
Люк застегает карман, в котором припрятано оружие, ведь будет негоже, если его увидит направляющаяся в нашу строну Селестайн. А я готова на него разораться — он часто дурел, но в данном случаи это чистый перегиб, который неизвестно чем бы обернулся.
Подойдя, Аарон Селестайн кладет холеную изящную длань на плечо Люка и длинными тонкими пальцами щупает ткань его куртки. Поразительно, но его это нисколько не напрягает.
— Мои поздравления, отличная работа. — восхваляет его Селестайн. И, сменив радостный тон на ликующий, обращается ко мне: — Должна признать, ты меня приятно поразила. Уверенна, ты приятно ошеломишь меня еще больше.
— Возможно. — сомневаюсь я вслух.
— Начало безусловно потрясающее, и мне чрезвычайно интересно, что будет дальше. — мямлит Селестайн. — Но уже очевидно, что ты оправдываешь возложенные надежды.
Когда Аарон Селестайн покидает соловую, я от наливающей меня злости соплю так громко, что меня слышно на другом конце стола. И до самого конца кошмарного ужина сдерживаюсь, чтобы не наорать на притихшего Люка. Он ошибся. Он поступил неподобающе, и несправедливо — не так как учил его отец. Это меня должны были забрать, а не Пять! Это я не прошла первый этап суггестии!
Глава 10. Клетка
От прохладного полусумрака комнаты отдыха прячусь, замотавшись в одеяло, сидя на когда-то выбранной отдаленной койке. То ужасное происшествие, приключившееся за ужином, никак не выходит из головы и кадрами мелькает перед глазами: хладнокровная, как змея, Аарон Селестайн отдает приказ; один за другим вспоминаются ни в чем невинные ребята, которых задерживают силой; Фрэнк стреляет в Алана; готовящийся меня оборонять Люк в последний момент показывает спрятанный в кармане его куртки пистолет… Что бы с ним стало, если бы он выстрелил? Ведь он прекрасно знает, что является для меня всем, даже жизнью. Я бы не пережила его смерти, ведь потеряв того, кого любишь, больше не хочется жить, хочется исчезнуть, сгинуть, но не терпеть возникшую пустоту.