Ренегат
Шрифт:
— Нет. Они имеют отношение к делу?
— Сомневаюсь.
— Тогда оставим.
— Короче, дело запахло дискредитацией института, и молодых людей попросили. Я лично и попросил. Буртин вернулся к эллинам в Институт Истории. Опять копает безнадёжный Крым. Но перспектив у него стало ещё меньше, годы потеряны. Мохолапов вообще ушёл из науки, что лично мне жаль. Он прекрасно справлялся с организацией экспедиций. А Соняшникова я перевёл в архивный отдел. И поверьте, это лучшее, что ему светило.
Пора
Он хмуро слушает мои соображения. И, заметив вскользь, что не наше дело преступников ловить, начинает по привычке проверять версию на крепость.
— Почему Соняшников не изготовил муляжи, почему пошёл на такой риск?
— Скорее всего, ему подсунули текст накануне. У него не оставалось времени до новолуния.
Следует ещё пара вопросов, но загнать меня в угол не получается.
— Хорошо, — говорит шеф. — Передашь свои соображения ребятам из МВД, а я пробью у начальства бумагу о твоём отзыве. Нечего тебе там делать. У нас тут завал, оборотни в метро объявились, а ты прохлаждаешься на стороне.
— Товарищ майор, дайте мне пару дней.
— Зачем?
— Хочу докопаться. С этой мистикой мы больше загадок находим. Хоть бы одно дело до ума довести.
— Молодой ты ещё, Хальцевич. Жизни не знаешь. Раскроешь ты преступление и что? Майор Сенчук получит премию. А ты выговор.
Шеф думает и машет рукой.
— Ну да чёрт с тобой. Два дня дам.
— Каневский здесь? — заглядываю в кабинет.
— В Туркмении, — отвечает какая-то девушка.
— Давно?
— С июля…
Остаётся Васильева.
— У нас, в среднеазиатском секторе, тем много. Байбарская культура далеко не приоритет. Так, случайно натыкались. В тех местах, знаете ли, где ни копни, всё на древний слой наткнёшься. Мы на согдийской культуре основной упор делали. Самарканд, Бухара, Афрасиаб. Да на парфянских царях.
Но тут появился Соняшников. Завёлся как неофит. Пробивал экспедицию за экспедицией и сам не пропускал ни одной. Во многом благодаря ему, мы собрали такой материал.
— Получается, все тексты байбарского письма обнаружены группой Соняшникова?
— Ну нет, первое обнаружил профессор Даниленко. Соняшников тогда ещё студентом был. К тому времени как сформировали байбарский археологический отряд, уже четыре надписи нашли. Но потом, да. Потом локомотивом стал Андрей. И самую последнюю надпись он нашёл.
— А Даниленко остыл?
— Он директором стал. Забот столько, что в поле изредка выбирается. А кроме нашего сектора на нём ещё и Кавказ, и Сибирь, и Сирия… монографию второй год закончить не может.
— По байбарской культуре?
— В том числе и по ней.
— А Каневский?
— Этот на парфянских царях завёрнут. На раскопы Соняшникова заглядывал иногда, просто потому что рядом. Посмотрит день-два, посоветует что-нибудь, и к своим
Возвращаясь от Васильевой, в коридоре случайно встречаю Буртина. Спрашиваю на ходу:
— А что за история с Фоменко, Носовским?
— А, это Игорёк. Он всегда относился к науке не слишком серьёзно. Когда гипотезу Соняшникова завернули, Мохолапов вовсе с катушек съехал. Стал выдвигать версии одну другой бредовей. Вроде инопланетного следа или пересмотра датировок. И не просто среди друзей, под пиво, а стал заваливать статьями журналы… Андрей не приструнил его вовремя. Вот нас и ушли.
На улице Восстания зарываюсь в аэрофлотовские списки. Пусто. Ни одной знакомой фамилии.
Романов с летёхами возвращается из рейда по подпольным антикварам. Уставшие, злые. Сидим, молчим. Натыкаюсь взглядом на конверт из Египта. Беру, рассматриваю штампы.
— А вы молодец, — говорю Романову. — Даты разобрали.
…
— А вот почтовое отделение упустили. Соняшников в Химках живёт, а здесь центр Москвы.
— Чёрт! — вскакивает Романов.
Один из «пап карлов» хватает справочник и через минуту всё выясняется.
— Институт Археологии Востока.
Я беру пиджак и направляюсь к двери.
— В институт?
— В Нукус.
Прошлый шашлык благополучно переварился. Но рейс поздний и шашлычная закрыта. Автобусов тоже не видно. Беру частника.
— Куда?
— Курган Старца.
— Полтинник.
— Тридцатник, — возражаю я.
— Сорок, — уступает мужик. — Ночь скоро. За меньше не повезу. Пешком иди.
— За сорок в оба конца.
— А ждать сколько?
— Час не больше. Потом обратно. Успеешь ещё кого-нибудь подцепить.
Мужик мнётся.
— Ладно, поехали.
На входе в усыпальницу решётка. Из саманного домика на шум выходит аксакал с карабином.
— Здорово, отец! — показываю корочки.
— Здаров начальник!
— Приезжал сюда кто-то из этих? — протягиваю пачку фотографий.
Он подсвечивает фонарём и отбирает.
— Этот был. Этот был. Этот был. Эта была.
Старый дурак отобрал всех. И на всех показал, что были. Не догадался я парочку левых портретов в колоду замешать. А так… Жаль. Зря съездил.
— А сменщик у тебя есть?
— Нет, один сторожу. Каждую ночь. Только когда учёные работают, тогда в сторожке сплю.
— И давно все они были? — спрашиваю на всякий случай, уже косясь в сторону «Жигулей».
— Кто как, — отвечает аксакал. — Этот вот (показывает Мохолапова) самым первым появился. Восемь лет назад. Весной, когда газик колесом провалился, и дыру в кургане обнаружили. Я с тех пор и сторожу.
А летом эти понаехали (Соняшников, Даниленко, Васильева, Буртин, Каневский). Эпидиция. Каждое лето кто-то из них приезжал. Чаще молодые.