Рембрандт

Шмитт Гледис

Стол, уставленный дорогими винами и блюдами с гусятиной, яблоками и орехами, казался слишком праздничным, а зал с роскошной коллекцией — таким кричащим свидетельством благополучия, что Рембрандт решил не водить туда гостя. Слишком красивой выглядела даже Хендрикье — на ней было малиновое платье и шафрановая шелковая шаль. В течение всего вечера, а он прошел очень шумно, потому что новости из Англии привели гостей в восторг, художник не раз знаками давал понять Ливенсу, чтобы тот остался, когда разойдутся остальные.

Был уже двенадцатый час, когда

гости вышли на улицу, окутанную первым густым осенним туманом. Проводив их — Ливенс сидел в это время за столом, очищая яблоко, — Рембрандт встретил в передней Хендрикье, которая несла канделябр с четырьмя зажженными свечами.

— Куда ты, дорогая? — осведомился художник и подумал о том, как приятно будет смотреть на нее, слушая печальный рассказ Ливенса.

— Несу канделябр в мастерскую. Я думала, ты захочешь показать господину Ливенсу свои картины.

— Пожалуй, покажу, но попозже. Впрочем, снеси и спускайся к нам. Я думаю, мы засидимся допоздна.

— Нет… — Хендрикье, отделенная от Рембрандта пламенем свечей, смотрела себе под ноги, и, видя, как она провела кончиком языка по губам, художник сразу понял: что-то в Яне Ливенсе напомнило ей, что она дочь сержанта из Рансдорпа и что на руке ее, украшенной золотом, рубинами и жемчугами, нет обручального кольца. — Нет, я лучше пойду спать.

Он не возражал, и она направилась вверх по роскошной лестнице. Ничего, через час он застанет ее еще бодрствующей в их озаренной камином спальне. И с этой мыслью художник поспешил обратно к гостю. Первым делом он собирался спросить старого друга, не нуждается ли тот в деньгах. Если бы даже он сам был в более стесненном положении, чем сейчас, он все равно поступил бы точно так же.

— Я знаю, тебе пришлось уехать спешно, начал он, усевшись напротив гостя, — и, мне кажется, у тебя не было времени получить с заказчиков то, что с них причиталось. Если я могу быть тебе полезен, не стесняйся. Случилось так, что дома у меня есть кое-какие деньги. Если нужно, можешь взять их сегодня же.

В ответ на его слова Ян Ливенс сдержанно улыбнулся и приподнял брови.

— Нет, милый мой, — ответил он, — ты очень великодушен, но, право же, я еще никогда не был в лучшем положении, чем теперь. Уехал я, действительно, в спешке, но получить успел все. С тем, что я скопил, — обедал я обычно не дома, а в гостях, — с тем, что я скопил и получил перед отъездом, выходит что-то около одиннадцати тысяч флоринов. Это, конечно, не богатство, однако на первое время хватит. Но все равно — большое спасибо.

— Счастлив слышать, — отозвался Рембрандт с сердечностью, прозвучавшей несколько фальшиво из-за того, что он был слишком изумлен. Одиннадцать тысяч флоринов, заработанные ремеслом художника, одиннадцать тысяч, которыми можно пользоваться по своему усмотрению, казались ему целым состоянием. То, что осталось после Саскии, по праву и закону принадлежало Титусу, и всякий раз, когда Рембрандт брал деньги из банка, он потом несколько дней испытывал чувство стыда.

— Значит, мастерской обзаведешься не скоро?

— Да,

думаю, что займусь этим не раньше середины зимы. Я, видишь ли, через месяц еду в Утрехт — женюсь. Согласись, что мне пора это сделать. Я чуть было не женился еще в Англии — попалась совершенно очаровательная девушка, но теперь я очень рад, что брак расстроился. А сейчас я выбрал такую невесту, что лучше и не придумаешь: ей, правда, уже двадцать семь, но она из хорошей семьи, и дадут за ней тридцать тысяч; к тому же она единственная дочь, родители ее уже в годах, и я полагаю, что мы с нею проживем без забот до конца наших дней.

Рембрандт отодвинул тарелку, недоумевая, почему его старый товарищ вызывает в нем такую неприязнь. Что это? Зависть при мысли о куче флоринов? Злость на себя — ведь он счел, что Ян сидит на мели, а тот, оказывается, обеспечен куда лучше, чем он сам? Давняя, давно похороненная обида на то, что любимцами государей становятся обычно люди безвкусные и посредственные, потому что сами государи — за исключением разве что Вильгельма Оранского, рожденного не для мантии, — безвкусны и посредственны? Он встал и наполнил свой бокал вином — вполне приличным вином, хотя Ян Ливенс привык, наверно, к сортам получше.

— Ну что ж, желаю счастья, — сказал он без особенного энтузиазма.

— Благодарю. Думаю, что все наладится. Нет ли у тебя на примете подходящего дома? Дом мне нужен хороший, но, конечно, не такой грандиозный, как у тебя.

— То, что тебе нужно, подобрать нетрудно.

— Пяти-шести комнат с меня за глаза хватит.

— А куда же ты денешь учеников?

— Учеников? Сказать по правде, мой милый, я с этим покончил. Учить — слишком утомительное занятие. Если уж я не смогу прожить своими картинами, предпочту подыхать с голоду, а учеников не возьму. Сегодня вечером кто-то сказал, что у тебя их целых одиннадцать. Не представляю себе, как ты управляешься с такой оравой. Я бы на твоем месте зачах от тоски.

Рембрандт не мог сознаться, что деньги Саскии, то есть деньги Титуса, растаяли бы за несколько лет, если бы не плата учеников. Кроме того, как ни жаль ему было времени, которое занятия с ними отнимали у живописи, он считал своим нравственным долгом передавать то, что знал сам, молодым, жадным до знаний людям, и даже испытывал при этом нечто вроде отцовской радости.

— Мне они нисколько не надоедают. Напротив, я люблю их. К тому же один из самых верных способов понять, что я делаю, состоит в том, чтобы продумать и объяснить им, как я это делаю.

— А что ты, кстати, делаешь? — осведомился Ян Ливенс, и наигранное оживление в голосе его ясно показало, что он принудил себя задать этот вопрос и что картины старого друга интересуют его не больше, чем участь той английской девушки, на которой он когда-то собирался жениться.

— Так, несколько портретов. И еще кое-какие библейские сюжеты — мне давно хотелось их написать, — ответил Рембрандт и, не удержавшись, добавил: — Последней моей работой был групповой портрет стрелков капитана Баннинга Кока.