Рембрандт
Шрифт:
— Гертье. Недавно она устроила несколько сцен, правда, непохожих на то, о чем вы говорили. Но все-таки это были сцены, и Хендрикье Стоффельс убеждена, что Гертье рехнулась.
Врач хрустнул пальцами. А ведь и у него с самого начала было такое же ощущение, хотя он всячески старался его подавлять. Ему тоже казалось, что в этой крупной молчаливой женщине есть что-то странное, что-то ненормальное.
— Неужели госпожа Диркс пишет вам любовные письма и подрубает платки? — с беспокойством спросила хозяйка.
— Избави боже. Просто она стала неуравновешенной и начала закатывать
— Что за сцены? — осведомилась госпожа Тюльп, осторожно утирая салфеткой уголки рта.
— Право, пустяки. Ничего особенного. Сперва она принялась мыть окна, когда на улице был ливень. А затем, обидевшись на что-то, взяла гуся, которого жарила на вертеле, и бросила в огонь. Но на следующий день она так убивалась из-за этого, что пошла к нотариусу, изменила завещание и оставила все свои жалкие сбережения моему Титусу. Она его обожает.
Доктор вспомнил историю об одной помешанной, которая удавила своей косой собственного ребенка, и у него по спине побежали мурашки.
— Послушайте, вы напрасно относитесь к этому так беззаботно. Здоровый человек не станет мыть окна в дождь, а предавать сожжению гуся — и подавно, — сказал он. — Если вы питаете хоть малейшие опасения, уплатите ей жалованье до конца года и удалите ее из дому.
— Почему?
— Почему? Я не собираюсь вас расстраивать — у вас и без того довольно огорчений, но неразумно оставлять беспомощного ребенка на попечении женщины, которую вы подозреваете в помешательстве.
— Но вы не понимаете, как я обязан ей. Она была рядом со мной, пока длился траур. Она выхаживала меня, когда я был не в состоянии даже…
— Да, очень жаль, и я вполне разделяю ваши чувства. Но что бы она для вас ни сделала, вы не можете держать ее в доме, коль скоро она подвержена приступам безумия. Положите на ее имя приличную сумму или, еще лучше, назначьте ей маленькую пенсию. И устройте все это побыстрей, покуда она не сожгла что-нибудь посерьезнее, чем гуся.
— Вы в самом деле думаете…
— Ничего я не думаю. Просто в таких делах ни за что нельзя ручаться. Вы сами не в своем уме, если идете на подобный риск.
Госпожа Тюльп кивнула головой в знак согласия с мужем, а врач поднял голову и посмотрел, не намерена ли юная пара у окна принять участие в обмене мнений. Но молодые люди, безусловно, ничего не слышали: Грета, не то задумавшись, не то задремав, прислонилась головой к оконной раме, а Ян Сикс созерцал ее спокойное детское лицо.
— Нет, не могу, — ответил Рембрандт. — Дело не только в том, что было бы просто грешно вышвырнуть ее на улицу после всего, что она сделала для меня, Саскии и мальчика. Понимаете, если она уйдет, я останусь один в доме с Хендрикье Стоффельс.
Рембрандт поставил свою тарелку и бокал на каминную доску и потупился, а его грубые волосатые руки повисли меж раздвинутых колен.
— С каких пор вы начали думать о приличиях? — съязвила хозяйка. — Но предположим даже, что вы побудете с ней вдвоем, пока не найдете кого-нибудь на место Клартье. Об этом никто не будет знать, а тот, кто узнает, не придаст этому значения.
«Какой глупой бывает порой даже умная женщина! — думал доктор, глядя на
— Хендрикье Стоффельс, — продолжал гость все с той же натянутой чопорностью, — молодая незамужняя женщина, немногим старше двадцати лет. Остаться вдвоем в доме для нас немыслимо.
— Глупости! — отрезала госпожа Тюльп. — У вас такой большой дом, что вам не придется торчать на глазах друг у друга. В крайнем случае поживете на мансарде вместе с учениками, если уж вы так…
Она на закончила фразу, но недосказанное слово повисло в воздухе, звеня трепетом давнего, подавленного и запретного желания, и слово это было «боитесь».
— Что ж, придется подумать, — согласился Рембрандт.
— Только не слишком долго, иначе эта женщина подожжет ваш дом или что-нибудь сделает с Титусом.
Наступило неловкое молчание, и в этот миг большие колокола на всех городских башнях начали бить одиннадцать. Ян Сикс поднялся и объявил, что ему пора домой. Не услышав со стороны хозяина возражений, на которые он рассчитывал, молодой человек на французский манер поцеловал руку Грете, поклонился старшим и отправился за шляпой. Рембрандт, застегивая камзол, последовал за ним в прихожую. Когда врач, проводив их, вернулся в гостиную, жена его уже ушла наверх. В комнате осталась только Грета, которая все еще сидела на скамье у окна, с торжественным и ликующим изумлением глядя на свою руку.
— В чем дело? — ворчливо осведомился Тюльп. — Укусила оса?
— Нет, отец, — ответила девушка, не сводя глаз с того места, которое поцеловал Ян. — Ты тоже идешь спать?
— Да, я устал.
— Ты прав: вид у тебя утомленный. Приятной ночи!
Приятной ночи!.. Тюльп повернулся к дочери спиной и пошел вверх по лестнице. Приятная ночь означает для него сон. Он устал от любви, он не желает ни думать, ни слышать о ней, и хочется ему только одного — начисто забыть, что она существует.
Несмотря на предупреждения Тюльпа, — а они повторялись неоднократно, — Рембрандт за все лето так ничего и не предпринял. Вернее сказать, он ограничился наблюдением за Гертье, а это было тягостное занятие, тем более тягостное, что Хендрикье Стоффельс тоже наблюдала за ней, и наблюдения эти кончались тем, что глаза девушки встречались с глазами хозяина. Она больше не возвращалась к тому замечанию, которое сделала над останками сгоревшего гуся, но, словно подслушав разговор в гостиной Тюльпа, старалась, — и художник был ей признателен за это, — чтобы Титус и экономка пореже оставались наедине, что было нелегко, так как после ухода Клартье у Хендрикье прибавилось работы.