Рембрандт
Шрифт:
И ужин и час, последовавший за ним, прошли несколько беспокойно, потому что из письма нельзя было заключить, когда именно явится его превосходительство. Он мог прийти в восемь, чтобы провести с Рембрандтом весь вечер, но мог появиться и в десять, после более важных визитов, чтобы побыстрее покончить с делом. Хендрикье была уверена, что он придет рано, и к половине восьмого посуда, оставшаяся после ужина, была уже водружена на полки, Титус выкупан и уложен в постель, волосы Ханни собраны в шелковистый узел, а ее богато вышитый передник, надетый поверх безупречно строгого черного платья из бумазеи, безжалостно туго затянут вокруг тонкой талии. Девочке
Одевшись, — а было уже около восьми, — Рембрандт долго не мог заставить себя чем-нибудь заняться; когда же на соседней колокольне пробило четверть девятого, решил наконец сесть за книгу. Но это оказалось ненужным: на верхней ступеньке крыльца кто-то зашаркал ногами, отряхивая снег, и хотя это, вероятно, был только Ливенс, Рембрандт, забыв о приличиях, не выдержал, отстранил бедняжку Ханни, испуганно глядевшую на него, и сам пошел открывать двери.
Один вид его превосходительства Константейна Хейгенса, стоявшего на пороге, вновь привел художника в возбужденное состояние, в котором он пребывал всю вторую половину дня. Глаза Хейгенса, несмотря на мешки под ними, по-прежнему блестели, губы, несмотря на морщины, окружавшие рот, складывались в прежнюю застенчивую улыбку. Он протянул хозяину обе руки, и крепкое их пожатие было красноречивее любого объятия.
— Как я счастлив видеть вас! Как хорошо вы выглядите после стольких лет! Мне страшно даже подумать, сколько времени прошло после нашей встречи! — воскликнул он, входя в ярко освещенную приемную и все еще держа Рембрандта за руку.
— Десять лет, ваше превосходительство, хотя этому трудно поверить, глядя на вас.
— На меня? Но я же удручающе постарел.
Хейгенс поднял голову и оглянулся вокруг, несомненно ожидая увидеть Яна Ливенса. Подошедшая Ханни приняла у него касторовую шляпу и черный плащ, усеянный звездочками снега, и помогла ему отряхнуть влагу с брыжей. В дни, когда брыжи выходили уже из моды, уступая место французским кружевным воротникам, было как-то особенно приятно видеть, что Хейгенс еще оставался верен им.
— А как поживает ваша очаровательная жена? — осведомился он.
— Она умерла, ваше превосходительство.
— Умерла!
— Да. Вы не могли этого знать. Она скончалась от воспаления легких три года тому назад.
— Прелестная Саския умерла! — Бархатистые глаза гостя смотрели прямо на художника, не пытаясь избежать зрелища его горя. — боже мой, я даже не предполагал, иначе непременно написал бы вам. Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь? Умерла! В ее-то годы! И теперь вы совсем один в этом огромном доме…
— Не совсем. — Интересно, что подумал бы секретарь принца, выложи он ему все как есть? — Со мной мой сын Титус, ему четыре года. У меня экономка. — Рембрандт подумал о Хендрикье, сидящей сейчас наверху за вязаньем, и решил, что сказал именно то слово, которое она хотела бы услышать от него. — Да, экономка, служанка и одиннадцать учеников, причем пять из них живут здесь, в мансарде. Нет, я не один.
— И вы продолжали учить и писать, несмотря на такое горе?
Серьезный,
— Учить мне было легче, нежели писать, — ответил он. — Занятия не позволяют замкнуться в себе. Впрочем, в последние три года я не только учил, но и писал — правда, меньше, чем до ее смерти.
— Этого следовало ожидать. Я поражаюсь, как вы вообще нашли в себе силы не бросить живопись после такого потрясения, да еще с ребенком на руках, учениками и этим огромным домом. Хочу надеяться, что вы не насиловали себя и втягивались в работу постепенно.
Хейгенс опустил руку, но лишь после того, как ласково погладил волосатую руку хозяина.
— Боюсь, что я втягивался в нее слишком долго. За три года человека могут забыть: вокруг так много перемен, так много новых имен…
— Вздор! Тому, кто сделал столько, сколько вы, не страшно побыть год-другой на простое.
— Скоро мне станет легче. Теперь, когда хозяйство мое в порядке…
— Но у вас и сейчас дела неплохи — это сразу видно. У вас такой прекрасный дом! Я знал, что вы переехали — мне дали ваш адрес в гильдии святого Луки, но, явившись сюда, я подумал сначала, что тут какое-то недоразумение: ни одному чело веку в Нидерландах, если не считать Рубенса — упокой, господи, душу его! — живопись не принесла столько, сколько стоит такой роскошный дом.
«Что бы ты сказал, — думал Рембрандт, — если бы я признался тебе, что этот роскошный дом оплачен только наполовину, да и то деньгами Саскии, а не моими? Какую цену предложил бы ты мне за две новые картины для принца, если бы знал, что у моего бывшего ученика Флинка заказов вдвое больше, чем у меня, что на „Сусанну“ и „Авраама“ не находится покупателя и что мой групповой портрет стрелков угас, как костер в дождливую ночь?»
— Я люблю этот дом, — сказал он вслух. — Содержать такую махину, конечно, неразумно, но теперь, когда моя экономка привела его в порядок, он доставляет мне большое удовольствие.
— А зачем вам от него отказываться? У вас живут пять учеников, и вам нужен просторный дом. А если он к тому же красив, тем лучше — вы можете себе это позволить.
— Я того же мнения… но что это мы стоим здесь? Идемте в зал — там я усажу вас к огню.
На пороге Рембрандт задержался, потому что его превосходительство остановился как вкопанный: он был явно поражен тем, что предстало его глазам — золотом, мрамором, роскошными картинами, сверкавшими в ярком пламени свечей. Услышав, как у гостя вырвался все тот же незабываемый воркующий звук, Рембрандт подумал, что по крайней мере сокровища, собранные в зале, могут быть без натяжки названы плодами его труда и свидетельством его былого успеха: совесть не позволила ему взять ни одного флорина из денег Саскии на покупку всех этих вещей.
— Это «Геро и Леандр» Рубенса, не так ли? — осведомился секретарь принца. — Я не знал, что картина принадлежит вам. Она — одна из лучших его работ. А два Карраччи! А Брауверов сколько!.. Боже мой! Да у вас, дружище, в одном этом зале собрано почти все, что он написал!
— Пожалуй, вы правы, — согласился Рембрандт, стараясь, чтобы голос и дрожащие губы не выдали его гордости.
— Что за коллекция! Скажу прямо, хотя прошу этого не разглашать: собрание Фредерика-Генриха не идет ни в какое сравнение с вашим. А какой замечательный Рейсдаль, Порселлис, Сегерсы!..