Реквием

Единак Евгений Николаевич

Оставшиеся нападавшие пристегнули своих коней к отдохнувшим за время побоища лошадям первого табора. Развязав животным глаза, поправили уздечки. Неспешно, словно снявшись с обычной стоянки, табор тронулся в сторону Брайково. Заднее колесо последней кибитки сильно виляло, оставляя в пыли вдавленный гладкий змееподобный след. В такт вихляющему колесу качались, опущенные с телеги, ноги связанного цыгана.

О происшедшей на шляху драме напоминала только истоптанная дорожная пыль, местами облепившая свернувшуюся, уже высыхающую черную кровь и неподвижное тело собачонки, лежащей, разбросав ноги, с закинутой окровавленной головой на пологом скате придорожной канавы.

До

сих пор остается только гадать, что послужило поводом этой, случайно происшедшей на наших детских глазах, жестокой потасовке кочующих цыган? Как дальше развивались события в обоих, сводящих свои цыганские счёты, таборах? Как дальше сложилась судьба, увиденных нами, дерущихся представителей этого национального сообщества цыган, непохожего в своей самобытной оригинальности ни на один народ в мире,

Во взрослой жизни я неоднократно бывал в цыганских столицах Молдовы Сороках и Атаках. В восьмидесятых и девяностых часто бывал проездом во Львове, Харькове, Жмеринке и других городах, вокзалы которых привлекают своей быстро сменяющейся многолюдностью женскую половину цыган. Всегда и всюду, видимо вынеся из моего детства острое любопытство, я с интересом наблюдал это своеобразное, часто неожиданное в своём характере и поступках, племя.

В юности и молодом возрасте я старался наблюдать незаметно, быстро отводить в сторону, а то и прятать взгляд, если смотрели в мою сторону. С возрастом интерес мой не ослабевал. Особенно после того, как я много лет работал психотерапевтом, пройдя соответствующие курсы специализации и усовершенствования. В девяностых мне была присвоена, не побоюсь сказать, заслуженная трудом, высшая категория по психотерапии и медицинской психологии.

Я уже с профессиональным интересом наблюдал за особенностями общения гадалок с «клиентами». К тому времени я сам владел многими способами введения пациентов в транс. От пресловутой «усыпухи» до эриксоновского гипноза и гипнопсихоанализа. Я уже знал особенности тибетского, индийского, криминального и других видов гипноза, включая мгновенный. Сам мог вводить собеседника в так называемый цыганский гипноз, который по сути своей является гипнотическим забалтыванием.

Пришло время, когда я перестал исполнять заветы моего деда Михаська: не вступать в контакт, не смотреть в глаза, не слушать, что говорят, быстро покидать место действия. Не скрывая своего интереса к «профессиональным» приемам и манипуляциям гадалок и колдуний, я сам вызывал их интерес. Поймав мой взгляд, одна из кудесниц устремлялась ко мне:

— Красивый, добрая душа у тебя. Не все видят. Ясное будущее. Дай руку. Сейчас неудача, но ждёт тебя радость и встреча. Большие деньги. Но тебя подстерегает опасность от бубновой дамы и крестового короля. Погадаю. Всё расскажу, порча на тебе. Дай руку, всё расскажу. Чело твоё обо всём говорит…

Я слушаю и про себя отмечаю: Привлечение внимания сносное. Установление контакта неубедительное, я делаю это лучше. А вот фиксация внимания — молодец! Ловит секунды. Очарование — топорно, так себе, индукция транса — штамп, поднахваталась у опытных старух…

Хватит! Дальше неинтересно. Ничего нового. Не мигая, долго смотрю в самый центр переносицы провидицы и с её же интонациями говорю:

— Красивая! Погадаю тебе верно. Всё расскажу как есть. И про казённый дом. Ждут тебя там…

Всё! Дальше говорить некому. Отведёт кудесница глаза, как школьница-скромница, тряхнёт головой, словно вытряхивая из своих ушей мои слова, взметнув ворохом юбок, резко

повернётся и ретируется волшебница быстрым семенящим шагом… Словно послушная внучка, выполняя наказ моего мудрого деда Михася.

А со временем словно работает пресловутая цыганская почта с телетайпом или факсом, передающая во все концы мой портрет и комментарии к нему. Где бы я ни был, куда бы не ездил, едва скользнув ко мне, взор черноглазой колдуньи стремительно скачет по лицам дальше… В поисках более достойного слушателя…

В пятьдесят третьем мы дважды смотрели недавно вышедший на экраны фильм «Максимка». Это было незадолго до того, как я пошёл в первый класс. Сначала был детский дневной сеанс. А вечером, взбираясь друг на друга, через узкое окно мы проникали на сцену нашего сельского клуба. То затаив дыхание, то возбуждённо ёрзая по сцене, мы увлеченно смотрели с обратной стороны простыни захватывающий фильм, попутно вытирая собственными штанами, густо протёртый керосином, пол сцены до зеркального блеска.

Те, кто были чуть постарше, смотрели «Максимку» три, а то и четыре раза. Просмотрев фильм в Елизаветовке, на второй день со старшими братьями и в одиночку бегали через поле в Боросяны, где в старом, приспособленном под клуб, здании, в который раз переживали судьбу, спасённого моряками негритёнка.

Большинство из нас было потрясено чернотой кожи спасённого мальчика. Самыми черными для нас на тот момент были, кочевавшие через наше село, цыгане. А тут совсем чёрный! Мы таких ещё не видели. Не верили, что возможна такая чёрная кожа. Как будто долго начищали чёрной сапожной ваксой!

Мы даже не подозревали, как мы были близки к истине. Роль Максимки играл белокожий архангельский мальчик, сын русской белой женщины и чернокожего русского моряка, передавшего по наследству сыну только крупные черты лица. А на время киносъёмок его просто намазывали черным гримом. Но это мы узнали гораздо позже.

Первого сентября во втором классе я вернулся домой потрясенным. В пятом классе, где учились мои двоюродные братья Борис и Тавик, появился самый настоящий, живой «Максимка». Кожа его была тёмной, шоколадного цвета, блестящая как мамины хромовые сапоги. Черные волосы и белые-белые зубы. И руки его были черными сверху. А ладони были белыми.

Звали нашего новоявленного «Максимку» — Мирча Гайда. Жил он в Боросянах. Каждый день он пересекал поле, добираясь пешком до нашего села. Школа в Боросянах была начальной, всего четыре класса. Как притянутый магнитом, мой взгляд прилипал и не мог оторваться от Мирчиного лица. Чёрные волосы его были жесткими, как проволока. Полные губы, напряженные широкие ноздри.

Мирча Гайда оказался внуком легендарной Гарапки (Арабки), Анны, наследницы панов Соломок. Её я видел раньше, бегая за отремонтированной обувью к Чижику. Никогда не думал, что она черная, да ещё и бабушка Мирчи. Просто я думал, что она очень старая женщина и все время сидит на завалинке напротив солнца. Загорелые старики — они все такого цвета.

Но по настоящему меня потрясло другое: Мирча разговаривал на боросянском языке! Дома я спросил маму:

— Почему Мирча говорит на боросянском, а учится на русском языке? Мама долго и тихо смеялась. Плечи её мелко подрагивали. Со спины казалось, будто моя мама плакала. Затем мама спросила меня:

— А на каком языке боросянский мальчик должен разговаривать?

Да я и сам не знал, только как-то чудно и необычно смотрелся чёрный Мирча среди белых одноклассников, да еще и говорящий по-боросянски…