Реквием
Шрифт:
Несмотря на то, что три года отец прослужил в пожарных частях Бухареста, меня много лет, до самой моей зрелости, не покидало чувство стыда за собственного отца, который безропотно служил в Румынии, союзнице гитлеровской Германии. Не восставал, не стал подпольщиком, не искал связей с советской разведкой.
Много позже пришло осознание таких категорий, как «непреодолимая сила обстоятельств и сила необходимости и случайности». Отец в селе не был единственным, служившим по обе стороны фронта. В процессе работы над главой «Никто не забыт?» я выяснил, что аналогичный путь прошли более шестидесяти моих односельчан. И это далеко не полный список.
Всё началось
В главе «Школа» меня не покидало ощущение недосказанности о моих школьных учителях. Особенно меня донимали куцые строки, посвященные моему первому в жизни учителю Петру Андреевичу Плахову. Мой первый учитель покинул этот мир, не достигнув тридцати пяти лет. У Петра Андреевича было тяжелое онкозаболевание головного мозга.
Ему было двадцать восемь лет, когда я перешагнул порог нашего первого класса. Мне уже семьдесят, а я всё еще продолжаю чувствовать себя инфантильным, незрелым на фоне моего первого учителя. Около двух лет я вспоминал, делал отдельные наброски, по крупицам собирал сведения о Петре Андреевиче. А глава мне никак не давалась, не шла, не ложилась на экран ноутбука.
Встреча и беседа с Ниной Ивановной Бойко, внучкой квартирной хозяйки, у которой жил Петр Андреевич, стала толчком для исполнения моего долга перед памятью моего первого учителя. Когда я закончил главу, пришло сожаление, что я не оставил слова «Реквием» для названия главы о моем первом учителе.
Потом пришло осознание, что, пожалуй, вся моя книга и есть «Реквием» по первым послевоенным десятилетиям, родителям, землякам, моей школе, учителям, моим сверстникам, моему селу, Одае, Куболте, моему и не только моему детству. По всему, ушедшему безвозвратно, но за что так упорно и болезненно цепляется моя память. На мой взгляд, наше тогдашнее детство, прошедшее без телевидения и интернета, было самым светлым, безоблачным и счастливым. Глава «Реквием» в первой книге стала называться: «Что имеем — не храним…».
В раздел «Шрамы на памяти» настоящего сборника включены повесть «За Сибиром сонце сходить…» и рассказ «Чижик», освещающие период до- и послевоенных репрессий. В виде глав они были опубликованы в книге «Вдоль по памяти. Бирюзовое небо детства». Были включены, близкие по тематике, рассказы: «Нищие. Отголоски войны», «Самопалы…», «Последний приют» и «Случайно выживший».
В период завершения и правки книги в результате тяжелого заболевания ушел из жизни мой одноклассник и участник наших буйных детских игр Сергей Иванович Навроцкий. Спустя всего лишь неделю поздним вечером раздался телефонный звонок из Кагула, известивший о кончине сына первого председателя колхоза Назара Семеновича Жилюка — Адольфа Назаровича. В последнее время потери навалились лавиной.
Надо спешить…
По мере написания книги некоторые главы Адольф читал по несколько раз. Прочтение очередной главы завершалось детальным её обсуждением по телефону. Телефонное общение с Адольфом послужило пусковым стимулом для написания повести «Марков мост». Воспоминания
Сама повесть «Марков мост» была задумана мной изначально одной из первых, более двух с половиной лет назад. Но никак не ложилась на страницы. Я не мог выйти на очертания её будущей структуры, не мог увидеть мою повесть эмоциональной и светлой. Я слишком долго запрягал. Два года? Сейчас меня не покидает ощущение, что к повести «Марков мост», как и, пожалуй, ко всему написанному мной, я шел всю свою жизнь… Порой кажется, что прожитое было лишь реальной прелюдией, базовой основой к написанию настоящей книги.
В итоге последовали пять суток непрерывного пребывания в состоянии безалкогольного творческого опьянения, с которым я не желал бы расставаться до последней минуты моей жизни. На пять суток я вернулся в события самых светлых и безоблачных моих лет. После серии «Шрамы на памяти», словно соскучившись, повесть «Марков мост» расстелилась на страницах единым порывом.
Кто-то, безусловно, найдет в повести изъяны, недоработки. Но я считаю повесть состоявшейся, своей удачей. Повести «Марков мост» и «Проклятие навязчивых сновидений» стали лебединой песней моей книги. Скорее всего, и моей нечаянной, запоздалой и короткой литературной судьбы…
Машина времени и пространства
После победы над пространством остается только Здесь, а после победы над временем — только Сейчас
Нет пространства и времени, а есть их единство.
Несколько лет назад мой старший сын Олег в одно из воскресений привез и установил мне ноутбук с многофункциональным принтером. Не лукавя, признаюсь: радости было немного. Несмотря на то, что всю свою жизнь я пытался идти в ногу со временем. С детства я занимался фотографией, радиоконструированием, а позже хватал, как говорится на лету и внедрял новые методы диагностики и лечения. Один из первых в республике освоил лазер, криогенную (глубокое замораживание) и вакуумную технику. Я никогда не казался, по крайней мере себе, консерватором.
Но на компьютере я споткнулся. Глядя, как пальцы сыновей легко, непринужденно и, на первый взгляд, бездумно летают, слегка касаясь клавишей, во мне зрел протест. В любой технологии, устройстве бытовой и другой аппаратуры я всегда пытался сначала ознакомиться с конструкцией, принципом работы, логикой происходящих процессов.
А тут никаких, доступных пользователю, ламп, транзисторов, никакой, казалось бы логики движения электронов, никаких режимов работы ламп и транзисторов. Просто надо научиться, в установленной великим множеством указующих символов последовательности, нажимать на клавиши и на экране, как черт из табакерки, выскакивает мыслимая и немыслимая информация.
Я оказался в роли дикаря с луком и дубиной в руках, взирающего на прибывшего из другой цивилизации охотника, вооруженного снайперским карабином с оптическим прицелом, оснащенным прибором ночного видения. До сих пор, оставаясь наедине с компьютером, чувствую себя мартышкой с целой дюжиной очков.
Но кое-чему я научился. Благодаря инструктажам в виде молниеносных налетов Олега, но больше, благодаря педагогическим стараниям семилетней на тот момент внучки Оксаны, объяснения которой почему-то оказались более доступными. Я их впитывал как губка.