Рекуперация
Шрифт:
В кабинете начальника лаборатории, как обычно, но Петрушевский крутил головой словно попал сюда впервые. В мозгу роились воспоминания последних дней: дача, гибель жены, лаборатория, отмена трагедии, приезд Чистякова, непростой разговор и шумные дебаты под оказавшийся востребованным алкоголь. Всё произошедшее напоминало странный гиперреалистичный сон, увязанный в цепочку как бы логических и правильных событий. Но здравый смысл протестовал и требовал объяснений. Реальность текущего момента, словно вспучивала и множило ирреальность недавнего прошлого. Принесли чай. Чтобы отвлечься Петрушевский нарочито энергично жевал
– Дима, я не стал вдаваться в подробности на даче, хочу сейчас сказать о главном и зачем ты мне понадобился. Это глубоко личное, надеюсь на понимание. История со смертью Соболева, все эти годы не давала мне покоя. Как ни крути, мы с тобой виновны в его гибели. В первый раз ты прервал неотвратимость гибели гэбиста и поступил руководствуясь гуманными принципами, второй - сознательно отказался внести коррективы в судьбу человека, своего хорошего знакомого и фактически снова изменил ход событий. Как заноза сидит во мне и саднит бесконечное воспоминание, что мы с тобой сознательно потворствовали смерти талантливого учёного, пусть даже честолюбивого негодяя.
Петрушевский внимательно слушал, но принять откровения учёного не мог. Ведь он просто не помнил прошлого и воспринимал его только со слов Чистякова. Как и когда это произошло? Начисто стёртые воспоминания, благодаря изменившейся истории, а следовательно и биографии Дмитрия Сергеевича, словно чужие мемуары, оставляли место сопереживанию, но никак не духовным терзаниям, сидевшего напротив пожилого человека, похожего на себя. Тут до испытателя дошло.
– Коля, уж не предлагаешь ли мне повторить подвиг и спасти куратора заново?!
– Вот именно, Дима, и собираюсь это с тобой обсудить. Пей чай, чего замер?
5. Петрушевский. Меню ресторана "Метрополь"
Чистяков оживился, откашлялся и неожиданно предложил:
– Дим, рабочий день закончился, а давай махнём, как в январе семнадцатого, в "Метрополь"? Ты не помнишь, а я расскажу, как созрел план извести Соболева. Мы тогда славно побухали и на следующий день изменили историю. Что скажешь, спасатель-испытатель?
Возражений не последовало, всё ещё переполненный воспоминаниями, Петрушевский легко согласился - требовалось расслабится и выговорится. Чтобы не мудрствовать, ловить такси, да торчать в бесконечных пробках в центр города, заговорщики спустились в метро и с пересадкой вышли через полчаса на станции Гостиный Двор. Достаточно перейти по подземному переходу под Садовой, как оказались перед входом в старинное питейное заведение. Как и в прошлый раз, арендовали малый банкетный зал на втором этаже. О деньгах Чистяков попросил не беспокоиться и считать сегодняшний ужин, компенсацией за стресс от непростого эксперимента.
Пока гости разминались холодной водочкой "Царское село" и щучьей икрой с тостами солодового хлеба, на столе возник красочный натюрморт. Оба заказали "похмельные щи" в горшочке с шапочкой из хрустящего слоёного теста. В компанию к щам пошли котлеты "Фаберже" с грибным перлотто и соусом "Тартюфа", а так же нежная облепиховая панакота с миндальным
– Вот также сидели полтора года назад, только зал другой и меню не столь изысканное. Виктор Сергеевич загнал нас в угол. Предстояло решить как существовать дальше в рамках диктата Соболева. Вот ты и преложил отправить себя в 19 декабря 1968 года с целью не вмешиваться в ДТП, а предоставить судьбе вершить приговор над злым демоном и убийцей. Вот благодаря тому несчастному случаю, я спустя много лет занял место Соболева, а когда лаборатория достигла ощутимых результатов. С тех пор задумывался о смысле содеянного. Дима, ведь наше зло во благо, до сих пор имеет последствия. Не дано знать, останься Соболев жив, как бы сложилась твоя и моя биография. И всё же я хочу попросить тебя смотаться в прошлое и выдернуть его из-под сумасшедшего грузовика. Мы не в праве убивать человека, пользуясь своими возможностями, если имеется гуманная альтернатива!
Петрушевский косо смотрел на увлечённо вещающего учёного, блин, ещё один придурок на мою голову. А с другой стороны, ронял бы сейчас скупые слёзы - вдовец без будущего. Но в этих схемах, чёрт голову сломит, ведь если я...
– Постой, Коля, давай рассуждать. Мне сложно ориентироваться, ведь помню только тот случай, потом на заводе сделалось плохо, а дальше по накатанной - биографию подробно изложил в романе. Но дело не в этом. Вот ответь, если следовать теперь уже твоей инициативе, то как же смерть начлаба, а ещё ты рассказывал на даче про взрыв, организованный Соболевым?
– Ты сильно удивишься, Дима, но адскую машину по заданию своего куратора где-то достал ты, а в лабораторию привёз я. Понимаешь теперь, что виноват не один Соболев, а все трое. Тут такой узел, как ни крути, а причинно-следственные связи замыкаются на тебе, мне и старшем лейтенанте КГБ Соболеве. Но я хочу откорректировать историю, помешать Соболеву взорвать лабораторию. И вот как я это сделаю, слушай внимательно.
Но в этот момент дверь в небольшое помещение банкетного зала распахнулась и на пороге качнулась фигура растрёпанного человека, на вид не больше сорока и откровенно поддатого, тут сомневаться не пришлось.
– Мужики, вы кто? А где Люська?
– Гражданин, вы чего-то перепутали, наверно ваши гости в другом зале, - резонно возразил Петрушевский.
Учёный и испытатель с любопытством рассматривали бухарика, но здесь он был лишним. Дмитрий Сергеевич приподнялся.
– Погодь, мужик, а где Люська, она сюда завернула, я видел, - с обидой и пьяным упрямством громко выдохнул нежданный гость.
Петрушевский подошёл и мягко взял люськиного хахаля под локоток. Но где-то в губине отравленного алкоголем сознания родился и быстро вырос упрямый чёртик, мужчина выдернул руку и рявкнул: