Река блаженства
Шрифт:
– Ваша ванна, миссис. Господин просил согреть для вас воду, прежде чем ушел нынче утром.
Значит, он не забыл о ней. Джорджиана спрыгнула с кровати и отперла дверь. Двое дюжих малых внесли медную ванну. За ними следовали две служанки и хозяйка гостиницы. Все они несли огромные кувшины с горячей водой.
– Поставьте их возле печной трубы, на приступочку, – скомандовала хозяйка, – чтобы ей было теплее. И поаккуратнее с водой. Ее мало, это большая ценность. Здесь у меня немного мыла и чистые полотенца для вас, миссис. В такую погоду вода остывает быстро. Так что распорядитесь ею с пользой.
Она не могла дождаться, когда они уйдут, но хозяйка
Ах – вода горячая! Слава тебе Господи! Будь она благословенна! Именно тепла ей и недоставало. Она погрузилась в воду по самую шею и стала намыливать тело. Интересно, во сколько ему обошлась такая роскошь в этом холодном, похожем на склеп доме. Она ни за что не спросит его об этом. Достаточно и того, что он дал ей возможность насладиться горячей водой и ароматным мылом.
О да, она все знала о женской одежде. И все же была шокирована увиденным. Уродливое нижнее белье и корсет в придачу, сорочка, нижние юбки…
Этот корсет! Настоящее орудие пытки, но он все же втиснул ее в него. А эти кошмарные чулки! И негнущиеся дамские ботинки! Во всем этом она перестала ощущать себя женщиной, не говоря уже о том, что они были угрозой самой ее жизни.
– Так вот, значит, как должна выглядеть дочь моего отца, – тихо произнесла она.
Он тоже считал святотатством прятать такое тело в корсет и другие тряпки, но не сказал бы ей этого даже за все сокровища мира.
– Именно так должна одеваться настоящая леди, – сказал он уклончиво.
– Знала бы, что мне придется носить все это каждый день, не приехала бы сюда.
– Не падайте духом, миледи. По крайней мере вы не замерзнете и явитесь к отцу в приличном виде.
Даже во всех этих сковывающих движения тряпках она излучала сексуальность. И он с трудом сдерживался, чтобы не дотронуться до нее. Правда, мешал корсет. У него возникло яростное желание сорвать с нее все. Он уже забыл, как возбуждающе действуют нижние юбки. Надетые, разумеется, на соответствующее женское тело.
И чьей же достойной подругой она станет теперь? Он не должен об этом думать. Должен забыть обо всем, что было.
– Что еще мне придется вынести ради соблюдения этикета? – спросила она язвительно.
Он махнул рукой в сторону сложенной на кровати одежды: юбки цвета глины, блузки цвета янтаря и короткого жакета с капюшоном, тоже желтого.
Она с недовольным видом надела все это. Прелестно. Простенько. Но эти наряды буквально пригибали ее к земле, и ей казалось, что она уже пустила в нее корни. Она ненавидела эту одежду, ненавидела его. Ей хотелось немедленно вернуться в Вэлли. Он ни о чем не забыл: она увидела гребень, шляпу и небольшой чемоданчик. Себе он тоже купил европейскую одежду. Только поэтому она не стала скандалить. По крайней мере не одна она страдала. Он больше не был похож на разбойника, сына пустыни. Перед ней был обычный джентльмен, если не считать его опаленной солнцем кожи, резко контрастировавшей с белой рубашкой, темным костюмом и долгополым пальто.
– Ты стал Чарлзом Эллиотом, – пробормотала она, приводя в порядок волосы.
– А ты – дочерью благородного Генри Мейтленда, миледи. Итак, мы поменялись ролями.
Да, поменялись, думала она, все плотское исчезло под гнетом обязательств, налагаемых обществом. Такого она не ожидала.
Но Чарлз, судя по его виду, чувствовал
Отбросила бы свой опыт в Вэлли, как сбрасывает кожу змея, и стала бы дочерью своего отца.
Но она отчаянно хотела снова стать шлюхой, его шлюхой, в самом сердце пустыни. И не ради плотских утех, они были вторичны. А ради того, чтобы быть рядом с ним, ее господином, ее повелителем.
Это единственное, чего она желала.
Но он собственными руками втиснул ее в эти проклятые тряпки, способные уничтожить все чувства и желания, будто специально для этого были изобретены.
Но он недооценил ее. Ничто не могло убить в ней жажды наслаждения. Ее чувственность могла пробиться через любую преграду, клокотала в ней и гудела днем и ночью, как барабаны Нгано, рвалась наружу. Даже сейчас, когда, стоя рядом с ним, она расчесывала волосы. И он это чувствовал. Атмосфера вокруг них накалилась до предела, казалось, еще немного, и произойдет взрыв, как на солнце.
Она взяла булавку и закрепила на макушке тяжелый узел волос.
– Через час есть поезд на Лондон, – сказал он с подчеркнутой холодностью. – Пора собираться.
– Я не хочу ехать.
Он почувствовал, как все в нем напряглось. Так легко сдаться на ее милость, капитулировать. Ну задержатся они на день, пусть даже на год. Какое это имеет значение? Зато ее тело снова принадлежало бы ему, и он смог бы им наслаждаться.
Но существовало одно «но». Правда, он не был уверен в том, что воображение не сыграло с ним злую шутку. Однако рисковать он не мог.
Утром ему показалось, что он видел Мортона. Вряд ли такое было возможно. Мортон никогда не покидал Вэлли. Словно прилип к ней.
К тому же тот, кого он принял за Мортона, мелькнул и пропал. Он даже не успел его как следует разглядеть. И потому не мог сказать этого Джорджиане.
Но теперь время стало для него решающим фактором. Остальное отошло на второй план. Он должен доставить ее в Элинг.
– Ты так хотела в Англию, миледи. Думаю, нам пора.
Он сказал это столь решительно, что она поняла: возражать бесполезно. Она засунула в чемодан гребень, абейю, кусок мыла и сапоги. Все, что осталось от ее прежней жизни.
Да и было ли между ними что-нибудь, кроме животной тяги, когда волею судьбы они оказались изолированными от всего мира? Любая женщина в подобных обстоятельствах вела бы себя точно так же, как она. Ей следовало помнить об этом и примириться с настоящим.
Она надела шляпу с плоской тульей, просто кусок фетра, украшенный перьями, завязала ленты под подбородком. Набросила накидку. Взяла чемодан. Они спустились вниз, заплатили хозяйке. Чарлз взял ее под локоть, и они вышли на улицу.
Солнце ярко светило, пробившись сквозь облака. Но было по-прежнему холодно. И так же шумно и многолюдно, как накануне. Джорджи не замечала солнца, так тоскливо было у нее на душе. Они стали подниматься по длинной извилистой улице, нависающей над гаванью. Джорджи трудно было идти в новых ботинках. Даже магазины и лавчонки не могут отвлечь ее от печальных мыслей. Она устала, солнце слепило глаза. Наконец они преодолели подъем и добрались до самой верхней точки улицы, откуда открывался потрясающий вид на гавань. Ла-Манш казался широким, как океан. Вода сверкала на солнце, корабли качались на волнах, как игрушечные, а высокие мачты напоминали спички, царапающие небо.