Ред Винг, Миннесота

Коэн Итан

И так она меня бесит каждый день. И еще начала ходить по магазинам со своей подружкой Конни.

Конни меня не волнует. Конни могла бы быть защитником в футбольной команде, если бы существовала лига размалеванных баб. Она носит золотые браслеты и рубашки с яркими узорами, в которые еле влезает, сделанные из тряпки, которая при каждом шаге скрипит. Зажгите спичку в пяти метрах от такой рубашки — чик, и от Конни ничего не останется, как во время лесного пожара, когда очередное дерево — раз! — и вспыхивает. Даже голова загорится, потому что эти пышные белые волосы, говорю вам, состоят из воздуха и лака, так что останется только

жирная, здоровенная головешка с браслетами на запястьях, а огромные зеленые очки растекутся по жирному носу, и из головы пойдет дым.

ЧИК!

Ну так вот, как я сказал, до Конни мне дела нет. Она громкая, и вечно курит, а когда нет, я все равно могу сказать, была она у нас дома или нет. Из-за ее проклятых духов. И она бывает у нас все чаще и чаще, кудахчет, расхаживает, курит, а потом они вместе идут по магазинам. Чаще, чем раньше.

А моя жена теперь, когда просит денег, называет это своей Платой. Это с нашего спора про Кайла пошло. Она заявила: «Раз уж я не могу жить у Кайла, ты должен давать мне Плату».

Я говорю: «В каком смысле Плату?»

А она: «Так не может продолжаться. Наш брак умер, так что давай мне Плату».

Все, конечно, так и продолжалось, но она тратила все больше денег и называла их Платой. Она не только ходила по магазинам: Конни приучила ее ходить пару раз в неделю в индейское казино. Я работаю в электрокомпании, я не какой-нибудь мистер Джей Пи Морган. Она даже говорить стала громче, как Конни. На самом деле. Как будто она вдруг вырвалась на свободу, только это звучит как что-то хорошее, а она вырвалась в плохом смысле, как будто всю жизнь ждала возможности превратиться в Конни Бучанан и покупать уродские разрисованные рубашки.

Я говорю однажды: «Ты столько денег тратишь, а ты думала когда-нибудь о пенсии?»

Она говорит: «Что ты имеешь в виду?»

Я говорю: «Ты не мои деньги выкидываешь, это наши деньги».

Она говорит: «Раньше надо было думать».

Я говорю: «Когда раньше?»

Она говорит: «Бога ради!» И уходит, будто я сраный идиот.

Но я не мог не давать ей денег, потому что она сразу заводила про Кайла, и про умерший брак, и про все остальное. Это был шантаж. Обыкновенный проклятый шантаж. Потому что мы оба знали: если я не дам ей Плату, она сразу зарядит, что я не могу, э… что у меня не, э… что я не проявляю сексуальной активности. Это все время маячило на заднем плане. Угроза разговоров о вещах, о которых не следует говорить, как мне кажется. А она вечно ходит вокруг да около этой темы, чтобы меня взбесить. Она даже намекнула на это при Конни, и при Конни потребовала свою Плату. Ее не волновало, кто рядом. Однажды я слышал, как Конни говорит ей: «Почему бы тебе не взять Плату у болвана в гостиной?» Это навело меня на мысль, что вся идея идет от Конни.

А однажды мы играли в карты с Нормом, и она пришла за Платой. Я дал ей немного денег, она ушла, а Норм спрашивает: «Что такое Плата?»

Я отвечаю: «Да так, ничего».

Вот до чего дошло.

На самом деле, все было хуже. Не знаю даже, как описать. Она лишила меня возможности вступать с ней в половую связь, потому что использовала ее как способ меня победить. Если бы я сделал попытку, она бы победила, а я бы, значит, сдался, и она бы меня добивала самодовольными замечаниями. Сама мысль об этом делала сексуальные отношения невозможными. В смысле, сексуальный акт — его должны делать двое,

это не игры, э… победитель, проигравший, это плотская, э… это святая радость, э… праздник… Все шло не так. Она использовала это, чтобы вытягивать деньги. Моя собственная жена вытягивала из меня деньги с помощью секса, смешивала меня с дерьмом. Втаптывала в дерьмо. И чем больше она втаптывала меня в дерьмо, тем лучше ей было.

Я становился меньше и меньше, а она — все больше и больше. Покупала новые уродские рубашки и стала ходить в казино три раза в неделю. И втаптывала меня в дерьмо. А сама стояла на мне, чтобы не запачкаться. Я был весь в дерьме, а моя жена на мне стояла.

Вот что я имею в виду.

И жизненная сила уплывала из меня к ней. Наше будущее утекало к ней в виде пенсионных накоплений, настоящее — в виде моей жизненной энергии, а прошлое исчезло. Потому что она стала другим человеком, а от меня осталась только шелуха.

И люди это замечали, даже Кайл. Я говорил с ним однажды по телефону, и он говорит: «Мама, кажется, расцвела». Так он выразился — «расцвела», как будто это хорошо. И я сказал: «Да? Ты думаешь?» Потому что не мог же я сказать парню, что мать его стала втаптывающей людей в дерьмо великаншей, и даже угрожает превратить его жизнь в вонючий ад. Нельзя же говорить такое мальчику.

Значит, люди заметили. Про нее, в смысле, не про меня. Они не видели, что от меня осталась шелуха, наверное, потому что я не очень-то открытый. Может, я всегда выглядел шелухой. Хотя однажды на работе Фред Мартинс спросил: «С тобой все в порядке?» Я ответил: «Ну да».

Да, еще Норм Воленски сказал мне, когда я второй раз подряд не поехал на рыбалку: «Ну… О'кей». Будто говоря: «Не понимаю, но это не мое дело».

И я это оценил.

Но обычно люди не замечали.

Не замечали, какой она стала огромной. Она была здоровой, как слон. Огромный сумасшедший слон, несущийся сквозь деревню нашей жизни, сносящий соломенные лачуги и преследующий аборигенов, разбегающихся с криками, покуда их не раздавят толстенные лапы.

Мои силы закончились, и я смотрел, оцепенев, как она носится туда-сюда, в магазин, в казино, в кафе «Клатч» к Конни, где, как она сообщила однажды в записке, она проведет вечер, и чтобы я сам приготовил себе ужин. А на месте соломенных лачуг гулял ветер и дымился перевернутый очаг.

Я не помню, как я это сделал. Первое, что я помню, как бежал по лесу и с хрипом пытался дышать. Мои внутренности тряслись, а легкие колол холодный воздух. Грудь болела, будто об ребра билась лопасть старого вентилятора. Когда-то я мог бежать, и бежать, и бежать, просто переставляя ноги. Теперь мои ступни с грохотом сотрясали землю, отдаваясь гулом в спине. Раньше во мне ничего не тряслось, а теперь все подпрыгивало и толкалось, мои внутренности хлюпали. Что-то обмоталось вокруг пальцев. Ее волосы, ее голова.

Иногда в постели мне было трудно дышать. Она спала рядом со мной, вдыхая и выдыхая, как компрессор. Но мне не дышалось. Я лежал, глядя в потолок, ночь за ночью. Я лежал, сжав кулаки, как будто вдавленный в матрас камнями, наваленными мне на грудь, такими тяжелыми, что спирало дыхание. А рядом надувались и сдувались огромные, беззаботные мехи.

Один раз она повернулась ко мне, открыла глаза, посмотрела на меня минуту и говорит: «Ради бога, спи!»

Потом отвернулась и снова задышала: вдох-выдох, вдох-выдох.