Речитатив
Шрифт:
– Ты, Ключик, у меня становишься все умнее и умнее. Еще раз тебе говорю: переходи в наш лагерь психотерапевтов. Плюнь на свое программирование. Откроем семейный бизнес.
– У нас пока нет семьи.
– Ну… будет когда-нибудь.
– Вот тогда и поговорим. С какого числа ты решил прекратить прием?
– Я сегодня позвоню в редакцию, попрошу их снять объявление и поставить в качестве ремарки небольшое сообщение о том, что в связи с отъездом г-на Варшавского наш совместный проект аннулируется, и доктор Давиденко прекращает прием пациентов после 10 декабря сего года. Газета появится в печати седьмого числа. Так что все получится вполне пристойно.
Виола помолчала и как-то невольно погладила рукой свой еще
– Когда Варшавский улетает? – спросила она.
– Двенадцатого, в воскресенье. Ты хотела бы пригласить его на прощальный ужин?
– Нет. Я же тебе говорила, у меня на следующей неделе два интервью. Я хочу подготовиться, настроиться… А гости будут очень некстати. И потом, ты упомянул, что видел его на днях, и вроде бы вы попрощались, во всяком случае, он не изъявил большого желания встретиться.
– Да. Он был какой-то… я бы сказал – колючий, говорил с опаской, будто ждал от меня подвоха. Ну и бог с ним. Мне сейчас знаешь, чего захотелось?
– Чего?
– Черного кофе в постель.
– Ой, и мне того же захотелось, а слуг мы всех отпустили на каникулы. Придется, наверное, мне встать к плите.
– Дорогая, я могу позвонить в бюро добрых услуг и нам с удовольствием доставят свежую кофе и один булочка на двоих.
– Не стоит напрягаться, милый. Я с удовольствием заменю бюро добрых услуг и отпущенных слуг, и вся процедура обойдется нам намного дешевле. Ой, какая хорошая рифма получилась, ты слышал?
Она беззвучно хохотнула и вскочила с кровати, ее разлинованная под тельняшку короткая ночная рубашка замаячила в полумраке комнаты, и через несколько минут в спальню проник густой, уютный аромат свежемолотой арабики, но Юлиан этого уже не почувствовал. Он посапывал, чуть запрокинув кверху подбородок и, видимо, сквозь сон впитывал в себя запахи с кухни, по-собачьи пошевеливая кончиком носа.
Пейзаж
Утро 10 декабря высветилось хрусткой, легкой на подъем прохладой, шипящими прострелами косых лучей, поднимающих пар с намокших газонов, и пронзительной перекличкой птичьих менестрелей. Всю ночь накануне накрапывал почти бестелесный дождь, будто его там, на верхних этажах перетирали мелкой шкуркой полусонные слуги скупого царя-водолея. А где-то очень далеко, в восточных отрогах Сьерры громыхало и трясло посерьезнее… Там, криво расчерчивая горбатый горизонт, зияла и скалилась изголодавшаяся по бурану пасть зиждителя… Но под утро унылое ночное толчение затихло, и влажная синева засверкала над городом, как только что загрунтованное полотно. Дождь, прошедший накануне ночью, почти наверняка означал хороший снегопад в горах, куда Юлиан и Виола с компанией друзей собирались поехать кататься на лыжах.
У Юлиана не предвиделось в этот день никаких серьезных мероприятий. У него в календаре на 4 часа дня был записан всего один клиент, немолодой американец, которого Юлиан называл про себя Джо-погорелец. У этого человека в 2001 году, накануне атаки на нью-йоркские небоскребы, сгорел дом, в котором он прожил почти тридцать лет. После того как пожарные кордоны были сняты, Джо почти весь день рылся в мокром хаосе обугленных предметов и, найдя полуобгоревшую фотографию жены, он со счастливой улыбкой и глазами полными слез показывал ее каким-то незнакомым людям, которые сочувственно хлопали его по плечу и спешили к своим изувеченным во время пожара домам, чтобы рыться и спасать свои пожитки и уцелевшие фотографии. Потеря дома была последней каплей утрат, которые обрушились на погорельца. За несколько месяцев до того умерла от лимфомы его жена, дети давно разъехались, и человек остался в полном одиночестве.
Он приходил к Юлиану по пятницам и в течение часа раскладывал по инвентарным полочкам эпизоды из своей прошлой жизни, превращаясь при этом в архивариуса, потерявшего картотеку и в поисках какой-то одной
Без десяти четыре, когда Юлиан поднимался в лифте к себе в офис, американец неожиданно позвонил, пожаловался на плохое самочувствие и попросил перенести время визита.
Юлиан про себя чертыхнулся, но не зло, скорее по привычке. Никаких сверхурочных дел у него не было. Лыжи стояли в прихожей наготове. Там же, в двух приземистых баулах разместилась вся экипировка плюс несколько бутылок вина, консервы и банка растворимого кофе – их доля в общем котле.
Первой его мыслью было спуститься в гараж и не спеша поехать домой, по дороге заглянув в излюбленный букинистический магазинчик, но что-то удержало его. «Коль я уже здесь…» – подумал Юлиан и решил на несколько минут зайти в офис осмотреться. Он сел в кресло, открыл свой лэптоп и лениво начал раскладывать компьютерный пасьянс. Минут через пять он себя спросил: «Зачем я играю, мне же не хочется?», но продолжал с почти гипнотическим равнодушием перебрасывать карты из одной колонки в другую. Неожиданно зазвонил телефон.
На линии был Варшавский.
– Я нахожусь в двух минутах хода от вас, – сказал он. – Не сильно ли повлияет на ваши планы, если я подойду ненадолго?
– Вы меня чудом застали, – ответил Юлиан, не скрывая удивления. – Клиент отменил свой приход ко мне, и я собирался уходить. Ну, коль уж вы рядом – зайдите.
– Я не слышу большого энтузиазма в вашем голосе, – произнес Варшавский. – Но надолго вас не задержу. Минут десять-пятнадцать продержитесь?
– Постараюсь, – ответил Юлиан. Он отключил телефон. Несколько минут сидел в кресле, закрыв глаза. «Как будто знал, что я здесь, – подумал он. – Ив голосе была уверенность, будто не сомневался, что застанет меня. Неужели он действительно как Мессинг? Интересно… Как это все работает у него в мозгу? Надо будет спросить…»
Дверь отворилась неожиданно. Варшавский вошел в офис так, будто и не выходил из него.
– Ничего, что без стука? Вы ведь, кроме меня, никого не ждете.
Последние слова он произнес без вопросительной интонации, не глядя на Юлиана и не спеша осматриваясь. Затем он несколько раз покачал головой, что опять же было сделано в неопределенной модуляции – то ли одобрение высказывал, то ли напротив… Одет он был скорее по московской моде, чем по калифорнийской. Утренняя прохлада в Лос-Анджелесе к часу дня сменилась совершенно не зимней погодой. Молодые парни и девушки на улицах гуляли в шортах и маечках, но Варшавский, видимо, уже настроился на перемену континентов – на нем ладно сидел шерстяной костюм болотного цвета и узким треугольником из-под него выглядывала черная водолазка.
Он улыбнулся, но глаза его остались совершенно холодными:
– Вот, зашел попрощаться.
– А я думал, мы уже попрощались… там, в кафе «Диалог».
– С вами – да. Но я не мог улететь, не попрощавшись с комнатой.
– Надо же… Вы меня застали чудом. Я еще неделю назад дал объявление, что с сегодняшнего дня прекращаю прием пациентов.
– Знаю. Я читал ваше объявление.
– Если бы вы позвонили минуты на три позже, то меня бы не застали. Мой единственный визитер отменился, и я зашел сюда, скорее повинуясь логике практичного человека: уж коль я оказался в этой точке координат, значит, какая-то внутренняя цель моего присутствия должна обнаружиться. Верно?