Речитатив
Шрифт:
– Жюлька, я ничего еще не выпила, а уже пьяная.
– Ты выпила коньяк в баре, забыла?
– Ой, да… действительно забыла, пила как воду… Виола сбросила туфли и босиком прошлепала к камину. Она раздвинула каминную сетку и хлопнула в ладоши.
– А вот и дрово! Прямо на решетке лежит, ждет огня.
Камин был газовый, комбинированный, над горелкой
находилась чугунная решетка, на которой лежало полуобгоревшее полено. Последний раз Юлиан зажигал камин года два назад, еще до встречи с Виолой.
– Надо открыть подачу газа и проверить заслонку, – сказал Юлиан. –
Пока он возился у камина, Виола мурлыкала себе что-то под нос, с лица ее не сходила счастливая улыбка. Она подошла к проигрывателю и стала перебирать диски.
– Я поставлю музыку. Что бы ты хотел послушать?
Юлиан ничего не ответил, и она пробормотала: «А где
у меня?..» На глаза ей попался диск, он назывался: «Печаль и меланхолия. Музыка для струнных». Там было несколько мелодий Грига. Виола прикусила губу и бросила быстрый взгляд на Юлиана. «…Это вообще-то будет не очень честно… Правильнее бы поставить что-то веселое… И Жюлька будет сердиться… Он уже сегодня через это прошел… А зачем во второй раз…»
Но она продолжала рассеяно скользить глазами по именам композиторов. Вот и Григ. Виолончельная соната… Две элегии… Ее вдруг будто оглушило. Она положила диск на полку и подошла к балкону. Медленно заскользила раздвижная дверь, и вечернее небо брызнуло на нее мелкой россыпью звезд.
«Это же самый настоящий Freudian slip», [13] – прошептала она. Такие вещи случались с ней и раньше, но в этот раз она испытала почти мистический ужас от своей оговорки.
Элегия Грига, та самая мелодия, чье печальное легато уносило в поднебесье душу Инги, называлась «Последняя весна».
Она неожиданно почувствовала слабость и легкое головокружение. Повернула голову, еще раз взглянула на Юлиана. Он уже, посвистывая, ворочал кочергой полуобгоревшее «дрово»… Над синей гудящей линейкой потрескивали и рассыпались оранжевой канонадой искрометные ратники огня.
– Я прилягу на шезлонг, – сказала она. – Что-то голова закружилась.
– Дать тебе плед? – спросил Юлиан.
– Дай… и налей вина. Захотелось выпить.
Он пошел к бару и оттуда крикнул:
– Что тебе налить?
– Все равно, милый, любое вино…
– Слушай, тут все еще стоит недопитая бутылка рецины. Той самой. Хочешь?
– Хочу, – тихо сказала она, глядя, как мохнатая ночная бабочка тычется в оконное стекло, откуда льется густое электрическое сияние.
Он принес ей плед и бокал с вином. Кубики льда угловато покачивались на поверхности.
– Жюль… – она сделала паузу. – Позвони ему.
– Ломает меня звонить ему… Это – как награду вручить после всего, понимаешь? Лучше просто проигнорировать, не
сказать ему ничего. Ни да, ни нет. Конформизм в некоторых случаях – замечательная штука.
– Будь добрее, малыш…
– Доброта, вообще-то не входит в мои планы по переустройству мира, – проворчал Юлиан, хмурясь, но в ту же секунду у него в глазах мелькнул ядовитый огонек и губы тронула саркастическая усмешка: – Будь я добрым христианином, я бы, конечно, поступил так, как ты говоришь. Сегодня же суббота. Создатель отдыхает. Он раскис от переизбытка чувств и собственного
– Жюль…
– Ладно, ладно… Только звонить не буду, пошлю текстовку. Три слова: «Григ. «Вечная весна»». В стиле Юлия Цезаря, – помнишь? Пришел. Приметил. Пригубил.
– Я тебя люблю, Цезарь, – рассмеялась Виола. Она закутала пледом ноги и закрыла глаза, жадно вдыхая запахи, доносимые посвежевшим вечерним ветром. Где-то жарили на гриле мясо… капала кровь на уголья и тянуло духмяной теплотой очага. «Вечная весна в Калифорнии, вечная весна…» – пробормотала она. И непонятное чувство близкой, но еще не разгаданной тайны нахлынуло на нее. И пьянящая дрожь предчувствия защекотала под сердцем, как тогда, ночью, когда она прошептала своему мужчине, а может быть, даже больше себе самой эти слова: «Что-то важное случилось, или должно случиться…»
Она положила руку на живот. И замерла. Там была жизнь. Ее неукротимое всепобеждающее присутствие вряд ли бы уловили даже сверхточные приборы, но пальцы женщины, под сердцем которой эта новая жизнь начинала созревать, почувствовали ее. И она поняла с внезапной кристальной ясностью, что все события последних двух-трех месяцев были на самом деле частью этой крохотной завязи в ее животе. И все дороги вели к ней. «Только не радоваться раньше времени… – подумала она. – И пока ему ничего не скажу. Пока… Но в этот раз… Господи, о чем это я?.. В этот раз я просто не могу сглазить. Все сглазы рассеялись, рассыпались на мелкие глупости и даже звездочки на небе, как осколки на счастье… Жизнь… Там – моя жизнь, и никакая сила нас теперь не разлучит…»
И она пригубила вино. Солнечное… горькое вино Эллады… Пропитанное пеплом и лавой – этой остекленевшей кровью земли… Вино, выжатое из грубой обветренной лозы, которая вызревает на каменистых склонах крохотных островков, затерянных в Эгейском море. И пыль, тяжелая солоноватая пыль перемолотых судеб ложится на виноградные ягоды, проникая в их эпителий, как проникают под кожу частицы слов и вибрации нот, создавая мифы, из которых рождается и продлевается настоящее.
И тогда в звенящей утренней тишине слепой виноградарь находит начало и конец тонкой бечевы, на которую нанизаны все наши жизни, и связывает их в одну…
Пятница, 14 мая 1971 года, 11.48 утра
Девочка в балетной пачке и в розовых пуантах подняла голову и посмотрела наверх. «Как тебя зовут», – тихо спросил ее кто-то рядом. «Психея», – ответила девочка и оглянулась, но рядом никого не было, и тогда она рассмеялась и побежала наверх; просто полетела, как сильфида, по ступенькам и длинным пролетам… И шуршание тюля ее короткой юбочки переливалось с дробным постукиванием пуантов, создавая почти неуловимую мелодию… И чем выше она взбегала, тем тише и неразборчивей становилась эта мелодия, пока не растворилась в гулкой вышине, там… на последнем этаже.