Рецепт предательства
Шрифт:
Я взяла трубку, нашла номер Тамары и нажала на вызов.
– Тамара Львовна? Это Татьяна. Вы еще не освободились?
– Ну что вы, я давно уже дома! Это было совсем небольшое дело… Так, пустячок… Почти не заняло времени.
Ее голос был радостным, а потом легкомысленным. Так может говорить юная невеста в свой первый в жизни медовый месяц. Но взрослая, солидная женщина… Хорошо за сорок, только-только схоронившая мужа…
«Да что там такое происходит?! – раздраженно думала я, предполагая новые неожиданности и ненужные сюрпризы при встрече. – Почему мне не доложили?»
Впрочем,
– Вы сейчас дома? Это просто отлично! Могу я подъехать? Я уже поработала с вашими фотографиями, они мне очень помогли. Но чтобы, как говорится, расставить все точки, необходимо выяснить еще одну небольшую деталь…
– Да, пожалуйста! Подъезжайте. Рада буду снова увидеться с вами.
Нет, это что-то невероятное! Ее как подменили. Неужели шалун Эдик – виновник всех этих волшебных превращений?
Но раздумывать о пустяках было некогда. Я спустилась к машине и минут через двадцать снова входила в ставшую уже родной необъятную прихожую.
Тамара искрилась счастьем и летала по комнатам, как гимназистка.
«Ох, не Эдик! Ох, чует мое сердце, что-то тут… нечисто».
– Тамара Львовна, мне необходимо кое-что уточнить…
– Да, пожалуйста, спрашивайте.
– Извините, если снова придется затронуть печальные темы…
– Ничего… ничего, это… спрашивайте, я готова.
– После кончины мужа вы уже просматривали бумаги? Архив, экспонаты коллекции… Вы как-то упоминали, что Владислав Викентьевич имел личную коллекцию…
– Да, но… Он имел, но эти вещи тоже со временем продавались. Все-таки мой муж в первую очередь бизнесмен… был бизнесменом. Так что постоянной коллекции как таковой не было. Какие-то работы ему нравились, и они оставались у нас дольше. Вот, например, как этот Моне, который висит сейчас в кабинете, или Дюрер. Помните, я говорила вчера?
– Да, конечно.
– Ну вот. Что-то задерживалось, но, когда находился выгодный вариант, Владислав, как правило, продавал.
– Вот вы сейчас упомянули о Дюрере… У меня есть информация, что кроме подлинника Владислав Викентьевич был владельцем копии этого рисунка…
– Да? Впервые слышу.
Удивление Тамары было совершенно искренним, даже легкомысленно-романтичное выражение исчезло с лица, и я порадовалась, что выбрала правильную стратегию и не сказала, что муж ее, возможно, довольно-таки циничный негодяй.
«Пускай думает, что облагодетельствовала этого Леонида. Чем бы дитя ни тешилось. А уж как оно там на самом деле… это мы сейчас выясним».
– Тамара Львовна, если это возможно, если личную коллекцию Владислав Викентьевич хранил дома, я бы очень просила вас пересмотреть экспонаты, а точнее, рисунки, гравюры и все, что может быть изображено на листе бумаги, и выяснить для меня этот вопрос. То есть имеется ли в архивах господина Всеславина копия того рисунка, который вы подарили Леониду. Это очень, чрезвычайно важно для расследования, иначе я бы не беспокоила вас.
Тамара находилась в явном замешательстве и, видимо, не знала, как поступить. Наконец она сказала:
– Да… задали вы мне задачу… Все, что покупал лично для себя, Владислав хранил дома, но… разбирать все его бумаги… Впрочем… у него была одна папка… Если действительно, как вы говорите,
Тамара открыла одну из многочисленных дверей, ведущих из прихожей, и довольно долго я находилась в помещении совершенно одна.
Откуда-то издалека доносились визги и хохот резвящегося мальчика, из-за двери, за которой скрылась Тамара, слышалось загадочное шуршание, и наконец она снова появилась в коридоре, держа в руках огромную, размера ватмана, папку.
– Пойдемте в кабинет, – говорила она, с трудом вписываясь в дверь со своей крупногабаритной ношей.
В кабинете, на старинном, крытом сукном письменном столе мы свободно разложили необъятную папку, и даже осталось еще место.
Папка скрывала в себе не слишком толстую стопку желтоватой, старой на вид бумаги. Большая часть листов лежала не просто так, а была бережно обернута в тонкий пергамент.
Перебирая эти раритеты, Тамара о каждом из них находила что сказать, и было очевидно, что коллекция ей хорошо знакома.
Но вот, развернув очередную оболочку, она изумленно застыла и долго пребывала в молчании, переводя взгляд то на меня, то на рисунок у нее перед глазами.
– Не может быть! – наконец воскликнула она. – Какое-то волшебство… Но как вы узнали?!
– Это моя работа, – скромно ответила я.
– Нет… это что-то… что-то невероятное! Так вы говорите, это – копия?
– Разумеется.
– И как точно… Все детали, мельчайшие черточки… Впрочем… я не специалист, конечно, но… изумительно!
Тамара еще что-то говорила о том, какого высокого качества работа и как, должно быть, талантлив художник, ее сделавший, я же думала только о том, что подтверждаются худшие предположения.
Увы! Никакими коммерческими соображениями господин Всеславин не руководствовался, желая заполучить второй экземпляр рисунка. Руководила им только жадность.
Если ничего не заподозрили даже музейщики, значит, Васина копия действительно была высочайшего качества, и, подсовывая ее «тонкому ценителю» Леониду, Всеславин знал, что делал, и не опасался разоблачения. Да его и не случилось бы, если бы тот не засобирался продавать рисунок и не вышел в поисках покупателя на Васю. Так все и осталось бы шито-крыто. Еще и продал бы. И глядишь, через год-другой снова «Сотбис» и «Кристис» выставили бы два подлинника одной и той же картины.
Ан не свезло.
Что ж, с этим все ясно. Неясно только, с какого боку можно пристегнуть эту печальную историю к моему расследованию. Мазурицкий здесь никак не завязан, и, кроме иллюстрации падения человеческих нравов, навряд ли эта информация может стать еще чем-то полезной.
– …И если бы я знала, что у Владислава есть копия, да еще такого прекрасного качества… Впрочем, возможно, Леониду не очень приятно было бы сознавать, что рисунок, пускай и в виде копии, имеется еще у кого-то… Возможно, поэтому Владислав и не повесил его и даже мне не сказал, что приобрел эту копию. Я не в обиде. Думаю, это только справедливо. То, что сделал для нас Леонид, бесценно. Таким же должен быть и шедевр, переданный в благодарность.