Развод
Шрифт:
Она ищет картинку, но в этой книге ее нет: люди собрались на скованном льдом Дунае, дабы объявить королем Матьяша [105] , томящегося в пражском плену. Перелистав главы, посвященные славному возрождению Венгрии, Софи сознает, что той картинки, столь полной жизни, столь ясно запомнившейся ей по учебнику, в книге нет. Наконец — то ли из другой книги, то ли из стихотворения, заученного в школе, — она вспоминает: на рисунке была изображена женщина, мать будущего короля Матьяша, она стояла возле окна, рядом с нею конторка, на конторке перо, женщина вытянула руку, подняла голову и смотрит на черного ворона, тот только что выпорхнул из ее комнаты и летит в Прагу с письмом к ее сыну, пленнику Фридриха III.
105
Матьяш I
Учебник венгерской истории для начальных классов оканчивается битвой при Мохаче [106] : 1526 год. Теперь Софи понимает, почему на месте периода с шестнадцатого по двадцатый век прежде в ее сознании зияла иллюзорная, объятая туманом пустота — разрыв во времени. Теперь ясно, почему важные факты и даты, заученные в школе, — Наполеон, Французская революция, Кромвель, Бисмарк, Бостонское чаепитие, правление королевы Виктории, — которые она прилежно переписывала с доски в тетрадь и которые из тетради покорно перекочевывали в контрольные работы, не пустили такие корни в ее памяти, где три века попросту превратились в болото: нескончаемая резня, грязь, невзгоды под копытами коней турок, под пятою Габсбургов. Софи возвращает книгу на полку.
106
Сражение 29 августа 1526 года, в ходе которого Османская империя нанесла сокрушительное поражение венгерско-чешско-хорватскому войску.
Открыв наугад сборник баллад Яноша Араня [107] , она читает стихотворение, которое читала в детстве. Она читает, как ребенок: баллада уводит ее за собой — словно взрослый, который танцует с ребенком, такой высокий, что не видно лица. Она знает, что это понарошку, но не понимает, какая сила ею движет, движение это сильнее чувства и смысла. Стихотворение беззвучно, оно задерживает дыхание, ступает как беглец или тать. Стихотворение о женщине, которая стирает в ручье окровавленную простыню, не движется совершенно. И в последней строфе, как и в первой, она стирает лохмотья, волосы поседели, колени вмерзли в лед, но женщина все равно стирает вытертые лохмотья, ручей игриво пытается вырвать их из ее рук, но не в силах избавить ее от них. История в середине — о том, как женщину заключают в тюрьму, судят, оправдывают ее, — служит лишь для того, чтобы усилить и укрупнить единственный образ, подготовить к последней строфе, которая еще раз поворачивает ключ в замке.
107
Янош Арань (1817–1882) — известный венгерский поэт и переводчик, переводил на венгерский Шекспира, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Мольера.
Подняв глаза от книги, Софи с изумлением обнаруживает, что стоит в книжной лавке, высокая и громоздкая в пальто, и глядит на Вторую авеню.
Три
ПАПИ ЛЮБИЛ РАССКАЗЫВАТЬ о том, что проделывала Софи, когда они жили в доходном доме на другом берегу реки, в Пеште. Сама она помнила себя лишь с пяти лет, когда они уже перебрались в Буду, в собственный особняк. Софи помнила день, когда особняк достроили, а вот как строили — очень смутно. Устроили праздник, строительные леса, украшенные разноцветными лентами, снесли и сожгли. Дом еще не был готов к переезду, в расквашенном дворе высились груды кирпича, песка, гравия, стояли бадьи с цементом. Но дом уже был построен. Софи помнила, как рухнули леса, точно высокое дерево, помнила гигантский костер и людей во дворе, рабочих, и не только; нарядные гости облепили террасу и каменное крыльцо — во дворе была грязь, — но ни себя на этом празднике, ни дом, в который они вернулись, Софи не помнила, прежний дом вообще ей ничем не запомнился, равно как и переезд.
Были Дунай и Парламент, доходные дома, парадные, улицы, деревья, трамваи. Были комнаты и смутно помнившиеся сцены, но в них не участвовала ни Софи, ни другой человек; как и во сне, это словно была не совсем она. До переезда в Буду она не помнила ни родителей, никого, разве что дедушку Риппера, материного отца, дед умер, когда Софи было три года. У него было острое лисье лицо и выцветшие глаза. Софи
Она помнила, что стеклянная дверь вела из комнаты на галерею, опоясывавшую все четыре стены внутреннего двора. Помнила железные перила. Софи боялась на них опираться, она смотрела вниз сквозь решетку на мощенный булыжником двор, и от высоты у нее сосало под ложечкой: Софи это тоже помнила.
— Ты помнишь? — спрашивал пали во время воскресных прогулок и рассказывал ей о том, что она говорила и делала, что они делали вместе, когда жили на другом берегу реки, Софи было в ту пору года три, а то и меньше.
— Разве ты не помнишь, — говаривал пали, — что в три годика у тебя было два огромных плюшевых мишки. Я за них отдал что-то полсотни пенгё [108] .
— И что с ними стало? — спрашивала она.
— Ты выбросила их в окно! Разве не помнишь?
— Почему? — спрашивала она.
— Ты сказала, что в наказание.
— Почему ты не спустился и не поднял их? — спрашивала Софи.
— Я был в кабинете с пациентом. Мы жили на пятом этаже. А когда горничная спустилась во двор, медведей и след простыл. Кто-то их унес. Два прекрасных плюшевых мишки!
108
Денежная единица Венгрии с 1 января 1927 по 31 июля 1946 года.
Рассказы отца о Софи и ее собственные воспоминания будто лежали в двух разных коробках. Правда, Софи сомневалась, действительно ли эти воспоминания ее собственные, поскольку они мешались с чужими — с тем, что ей говорили папи, омама, многочисленные тетки и дядьки. Впору завести отдельный ящик и перенести туда их рассказы.
Папи утверждал, что Софи размазывала по стене экскременты. Он с удовольствием ей об этом рассказывал. Это доказывало его теорию. Почему же нянька меня не остановила, спрашивала Софи. Няньке строго-настрого запретили вмешиваться и велели позвать его из приемной, если Софи… Она подтвердила его теорию. Он хотел видеть это своими глазами. Нет ничего увлекательнее науки. Он прочил ей будущее художницы. У него была масса теорий о детях; все они делятся на три основных типа — одни бьются головой, другие мастурбируют, третьи раскачиваются. Софи относилась к последним. В два с половиной года она ударила другого ребенка совочком по голове, потому что он стоял и смотрел, как она копается в песочнице. Когда папи зашел в детскую поцеловать Софи, она его оттолкнула.
Еще она говорила массу такого, что казалось ему остроумным; он включил эти вещи в книгу. По крайней мере, это ей помнить не обязательно.
Дома у бабки всегда отирались странные толстые женщины и смешные мужчины; приблизив к Софи ухмыляющееся лицо, они спрашивали: «Ты помнишь свою тетю Пири, которая подарила тебе коробку шоколадных конфет?» или «Ты помнишь своего любимого дядюшку?». Софи знала, что от нее ждут ответа: «Ты моя тетя Пири» или «Ты мой любимый дядюшка». Но сомневалась: вдруг это уловка? Еще они помнили о ней всякое, что казалось им остроумным или забавным и чего Софи не помнила. Тетя Лия готовила для нее куриный паприкаш, потому что помнила, как Софи его любит, хотя Софи его не любила.
Омама Ландсманн прижимала Софи к животу, качала на коленях и втолковывала ей напевно: ты должна всегда помнить, что ты дочь самого замечательного человека, великого человека. Ты возместишь ему всё, что он перестрадал, ты никогда не станешь как твоя мать, ты будешь хорошей, богобоязненной еврейской дочерью, выучишь иврит и будешь читать Святое Писание, в котором сказано…
Омама одно за другим произносила слова на иврите, ее губы придавали им форму, округленные глаза помогали очертить их контур, и переводила, наклонясь к Софи, касаясь лбом ее лба; странные бессвязные фразы о женщинах, ставших несчастьем, ловушкой, порочных красавицах, которых Господь покарал. Но Софи дочь своего отца, внучка главного раввина Будапешта и правнучка другого знаменитого раввина; она всегда будет радостью и гордостью для отца.