Развод
Шрифт:
СТРАННО ДАЖЕ ВО СНЕ очутиться в краях, где прошло твое детство; она ехала по Коста-Брава, направляясь в Италию, как вдруг рельсы закончились посредине топкого луга. Барселонское радио объявило, что по всему северу Испании затопило поля — или это ей тоже приснилось? Потому что на том лугу ее встретили венгерские крестьяне, утверждавшие, будто это мутное болото и есть Дунай. Ее пригласили за стол; низкий сводчатый потолок деревенской кухни закопченный, точно печная топка; Софи говорит осторожно: заметят ли по акценту, что она иностранка? Почему они так радушны? Одна из женщин — на голове у нее платок — похожа на будапештскую тетю Лию. Известно ли им, что Софи еще до войны укатила в Америку? Уж не ловушка ли это — наказать ее за побег? Ведь она не планировала здесь очутиться. Она прибыла в Европу, чтобы посетить Испанию и Италию: собиралась сначала в Пизу, посмотреть фреску с изображением Страшного суда, оттуда в Неаполь, но географические, как и политические, границы Европы изменили до неузнаваемости, и Софи очутилась на венгерских равнинах.
У снов своя топография, и Софи возвращалась в страну своего детства, порой в научную командировку,
Разочарование оттого, что не разглядела ни слова из объявления, отогнать удается не сразу; за окном в раннеутреннем свете реки Гудзон проступают водяные баки с лестницами на разновысоких крышах. Завтрак нужно продлить, дабы оправиться от обмана, от стыда оттого, что вновь поддалась этим чарам. Наконец постель заправлена, сапожки надеты, пальто перехвачено поясом, день начался: бросить три пятачка в кассу автобуса, следующего по Восемьдесят шестой, признать с замешательством и досадой, что Венгрия — реальное место на карте Европы, а не частные владения сновидицы. Что столицу ее — пусть в последние годы Второй мировой войны ее сильно разбомбили — все же не стерли с лица земли, как Лидице [102] , а восстановили во всем великолепии архитектуры, и она, помимо обыденных дел, еще и соперничает за туристов. Что туристические бюро — и прогулка в ноябрьской мороси по Второй авеню это подтверждает — действительно рекламируют путешествия в Венгрию на Рождество. Перелет туда-обратно, двухнедельное проживание и питание всего за 188 долларов. Проведите Рождество с родными, улещивают рукописные плакаты на венгерском. У нее перехватывает дыхание. Рождество в Будапеште манило кондитерскими. Сперва сполох фольговых фантиков, красных, зеленых, серебряных, золотых. Затем вкус чудесной шоколадной начинки в зверюшках — овечках, осликах, собачках, птичках, и в больших полых Санта-Клаусах, висевших на елках, — с этим вкусом не сравниться ни качественному швейцарскому и голландскому шоколаду, ни даже худшему американскому. То был необычный вкус. Форма влияла на вкус, детский язык облизывал ножки, ушки, хвостик барашка, проламывал пустой череп старого Санты, пока шоколад не растаял, пока он жесткий, сухой; и вкусы не смешивались, приглушенный, жесткий, несвежий, чуть сладкий, чуть горький вкус.
102
10 июня 1942 года в отместку за убийство протектора Богемии и Моравии Рейнхардта Гейдриха нацисты расправились с жителями чешского поселка Лидице, а все строения сожгли и сровняли с землей.
В обшарпанном сумеречном турбюро — поневоле заподозришь, что здесь же меняют деньги, дают кредиты и отправляют богослужения иной финансовой эры, непредставимой для современного нью-йоркца, — унылая хорья морда приветствует ее на учтивейшем венгерском. От ее просьбы, на любезнейшем английском, о венгерских рекламных проспектах желтые скулы вспыхивают румянцем. Дама желает путешествовать! «Владелец скоро вернется, — взволнованно отвечает хорь. — Управляющий с удовольствием…» Но дама, опасаясь, что «скоро» означает какое угодно время, а ей не улыбается провести его в сомнительном обществе клерка, чьи брови излишне подвижны, а уж встретиться с управляющим и того страшнее — она представляет себе двухсотфунтового венгра, который, быть может, и впрямь убедит ее раскошелиться на поездку, — дама с сожалением признается, что ждать у нее нет времени. И снова интересуется, нет ли, случаем, рекламных проспектов, — управляющий знает, где они лежат, в отчаянии восклицает клерк. Всего лишь проспект с картою Будапешта, умоляет она. Клерк уходит в дальнюю комнату, где кто-то работает. Коммунисты? Анархисты? — гадает она. Собирают деньги на возвращение короны святого Иштвана [103] ? Клерк возвращается с двумя рекламными проспектами, один розовый, второй зеленый, как старая фотография. Оттенки чуть намекают на основные цвета венгерского флага. Извиняющийся, понурый, он жаждет уверений, что дама вернется, когда управляющий будет на месте, и протягивает ей проспекты. Она уклончиво обещает, что заглянет попозже, клерк придерживает дверь, и она выходит на Вторую авеню.
103
Корона святого Иштвана — традиционная корона венгерских королей, символ венгерской государственности. Во время Второй мировой войны нацисты вывезли ее в Австрию.
После корона попала в руки американцев, в 1951 году ее поместили в Форт-Нокс и лишь в 1978 году вернули в Венгрию.
«Посетите Будапешт, жемчужину Дуная, — приглашает американского путешественника зеленый рекламный проспект. — Городу более двух тысяч лет, в нем есть исторические памятники и произведения искусства…» Розовый, выпущенный фирмой «Ибус» (всё, что этот угорский язык сохранил от латинского слова «омнибус»), предлагает
Напротив турбюро магазинчик венгерской книги; быть может, там есть карта. Витрины завалены сувенирами, фигурками пастушьих собачек, курительными трубками, фольклорными пластинками, деревенскими кружевами. Со вкусом одетая дама лет пятидесяти с небольшим что-то пишет на фирменном бланке за столиком у дверей. Скорее всего, хозяйка — а может, подруга, соседка, родственница хозяина, восхитительно-равнодушная, нездешняя, из тех, кто везде как дома. Дама окидывает Софи беглым взглядом, дружелюбно кивает, точно вернувшейся домой с работы сестре или дочери — кому-то, с кем не обязательно разговаривать. Карта Будапешта? Кажется, есть одна наверху. Покупательница ведь не торопится? В дальней комнате есть книги на венгерском, если угодно, можете посмотреть. Она сама скоро пойдет наверх ставить жаркое в духовку, тогда и поищет карту.
Почти все полки уставлены иностранными романами — американскими, немецкими, французскими, — переведенными на венгерский. Но есть и кое-что интересное. Взгляд ее падает на переплетенную подшивку иллюстрированного еженедельника «Вилаг», то есть «Мир», венгерского варианта «Лайф» или «Пари матч», за 1921–1922 годы, — к сожалению, подшивка погребена под огромной пыльной и шаткой стопкой журналов, брошюр и тяжелых томов без названья. Ну и ладно. Не время сейчас интересоваться двадцатыми. Софи с удовольствием взглянула бы на номера, вышедшие в годы Первой мировой: она так часто листала их в детстве.
Их подшивка была и у отца в приемной, и у бабки. Да почти в каждом доме. Толстенная, в красном переплете, на первой странице — сцена убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево, далее портреты членов Габсбургской монаршей династии, юные красавицы и красавцы, печальный старый кайзер Франц Иосиф и кайзер Вильгельм в остроконечном шлеме. На следующей странице ликующие толпы отплясывают на улице, швыряют в воздух шляпы, размахивают бутылками: празднуют начало войны — в Париже, Лондоне, Вене, Берлине и Будапеште. Дальше сплошь военные фотографии. Одни и те же кадры, страница за страницей, солдаты идут в бой, маршируют, отступают; солдаты в окопах пьют из железных кружек, улыбающиеся солдаты с забинтованными конечностями и головами; мертвых и раненых несут на носилках, трупы на поле боя — грудами, поодиночке; лицо мертвого солдата, пустой взгляд мертвых глаз, от которого у Софи все внутри обмирало. Ей хотелось бы перелистать подшивку журналов периода Первой мировой войны и подшивку за 1936–1939 годы, где она неделю за неделей, номер за номером видела фотографии событий, происходящих в мире — в Германии, Италии, Англии и Франции. Те мягкие, легко мнущиеся, гибкие журналы можно было свернуть в трубочку, они валялись на столах и стульях и не обладали тяжестью, подлинностью и долговечностью подшивки номеров, которые выходили в Первую мировую. В них писали о самых обсуждаемых событиях недели, в них в самом конце тридцатых Софи видела фотографии Сталина, Муссолини и Гитлера. Но лишь в Америке, уже после Второй мировой, она подробно рассмотрела те фотографии 1930-х.
Владелица магазинчика возвращается с большой, сложенной гармошкой картой Будапешта и пригородов; стоит она двадцать пять центов. Разумеется, Софи возьмет ее, это именно то, что ей нужно, но она хочет купить что-то еще. Ей понравилось было новое объемное издание «Легенд мадьяр» для детей, с иллюстрациями, но на английском эти истории лишились очарования. На другой полке Софи заметила книгу размером со школьный учебник — скверного качества, отпечатано в Аргентине — с подходящим названием «А мультунк», «Наше прошлое», и фотографией седовласой дамы, которая хочет, чтобы венгры, куда бы ни забросила их жизнь, помнили свое прошлое. В книге есть всё, начиная с легенды о белом олене, сманившем сынов Нимрода в Землю обетованную: птица летит с ветки на ветку, песня летит из уст в уста.
Здесь всё. Софи помнит эту картинку со школы. Она была в учебнике для начальных классов, со второго по четвертый: древние легенды, рассказы об исторических сражениях и королях в нем причудливо смешивались с современными зарисовками о поездке маленького Дьюри в Фиуме, о том, как добывают серебро, и вечными стихотворениями о красе полевых цветов.
Листая учебник, Софи с изумлением обнаружила, что ничего не забыла. И язык, и рассказы, которые она оставила позади, бросила около четвери века назад, читаются как вчера — или сейчас. Будто ничего и не изменилось, ни читатель, ни книга. Чувства, которые у школьницы Софи вызывал и Аттила, и короли, и легенды Венгрии, никуда не делись, не утратили яркости первоначальной окраски, сохранились в ее душе иначе, таинственнее, чем в книге: образы, созданные текстом, и карандашные рисунки обладали внезапной, неожиданной властью — властью звука, не указанного в партитуре. И даже если б в дальнейшем, изучая историю, она взглянула на вещи иначе, рассудила бы о них глубже или воздержалась бы от суждения, то и тогда, разумеется, ее чувства и к Аттиле, и к королям династии Арпадов [104] не изменились бы — те самые чувства, звуки и образы которых поселились в ней под влиянием иллюстраций из учебников начальной школы.
104
Арпады — королевская династия, правившая Венгрией с 889 по 1301 год.