Развод
Шрифт:
«Киска Король пиратов», «Эвридика в подземном царстве», «Большие надежды» Акер: голоса несутся из преисподней; она присваивает мужскую литературу от Диккенса до Миллера и, вывернув ее наизнанку, пишет свои не-Большие романы на обломках художественных дискурсов. Там, где не слышен чудовищный крик, мы видим широкий пробел, он еще страшнее, он завораживает. Текст Таубес создает иной эффект: он не вопит, не эпатирует, но и не прячется.
Размышляя о своем желании свести Таубес, Акер и Де Жонг, я несколько раз спотыкалась и чувствовала ложность этого пути. На формальном уровне я находила сходство: фрагментарное письмо, тексты скроены из множества жанров, в случае Таубес роман-путешествие вмещает эпистолярные отрывки, репортажные диалоги, еврейские анекдоты, европейские сказки,
Таубес деформирует дистанции, обстоятельства множатся, накладываются одно на другое. Можно подумать, что монтаж — подсказанный самой эпохой метод: устойчивый быт разрывают события на экране телевизора, так принято объяснять бунтарские тексты битников. Но снова соскользнуть в понимание романа Таубес как американского значит упустить ее. Рабочим названием «Развода» было «В гробу в Америку и обратно», редакторы издательства убедили Сьюзен Таубес заменить его на более коммерчески успешное и предложили свой вариант. Название «Развод» создало ауру «актуального женского» романа. «Развод» вышел под слоганом «Роман для новой женщины».
Это название вывело отношения женщины с мужчинами (отцом, мужем, любовником, сыном) на первый план. Между тем развод не главное событие в жизни и смерти Софи. Даже тот факт, что ее отец и мать развелись, когда Софи было 9 лет, и она несколько раз обращается к этому событию, не делает его доминантой книги. Потому что Таубес работает из гроба, она вненаходима.
где тот, кто уехал,
еще не приехал
Позволю себе дополнить текст Перека, добавив: и никогда не приедет. Троп американской дороги подразумевает обретение смысла. Таубес не живет в биполярном мире, где мечте противопоставлена действительность, а картинке — реальность. Тот, кто движется, — движется по направлению к собственной целостности, едет и возвращается к романтическому истоку. Для Таубес такое движение бессмысленно, Софи не романтическая героиня (как, например, героини Акер), она не желает лучшего, возможно потому, что у нее от рождения есть все, она не хочет счастья, она вообще ничего не хочет.
Органика Таубес — рассеянность (не в значении «невнимательность»), распыленность. Спустя несколько лет после гибели Таубес Сьюзен Сонтаг делает запись в своем дневнике, где сравнивает свою подругу с Симоной Вейль: Сьюзен была «слабой». Она никогда бы не приняла любовь женщин; ей хотелось, чтобы ее ранили и над ней господствовали мужчины; она хотела быть красивой, блестящей, таинственной дамой.
Сонтаг, как истинная американка, стояла на позиции собственной правоты и идеализма. Именно идеализм Симоны Вейль покорил ее, стал тем, на что она, как на эталон, оглядывалась всю свою жизнь. Слабость по Сонтаг не антоним силе — это второсортность. Второсортность, фон, на котором романтический герой совершает свое превращение. Сонтаг была необходима такая подруга. И она у нее была, ее звали Сьюзен Таубес. Мне кажется, Сьюзен Сонтаг раздражало, что она не могла рассмотреть системы границ и координат могилы, иэ которой шла работа подруги. То же с современниками: на фоне великих отца, ученика Фрейда, мужа-ученого и Сьюзен Сонтаг не так-то просто различить траекторию блуждания Таубес. В то время как блуждание, нахождение в лиминальном пространстве — предмет ее письма.
Кто такая Софи? где ее место? кто претендует на ее тело и внимание? трое детей, нарциссичный муж, беспечная мать, деспотичный отец? Это не важно, она с самого начала не принадлежит никому, потому что
быть эмигрантом, возможно, значит
именно это: видеть меч там, где
скульптор честно лепил факел,
и не совсем ошибаться
Ландсманн, девичья фамилия Софи, уступает место фамилии мужа, Блайнд. Освоение места начинается со взгляда: продвигаясь вперед, мы сначала видим и потом ступаем, мы визуализируем и строим. Свет факела статуи Свободы ослепляет Софи, а греза меча — рассеивает. Софи возвращается в гроб, место забвения, и хохочет, она пишет гомерически смешной роман.
Камилла де Витези пьет чай в своем тесном домике у озера в Нью-Джерси и говорит со своей единственной дочерью Софи Блайнд. Камилла знает, что дочь пишет книгу. О чем? Камилла просит написать книгу о ее жизни, она заверяет дочь: это готовый роман, ты получишь хорошие деньги.
Сьюзен Сонтаг пригласили в морг для опознания тела близкой подруги, Сьюзен Таубес. Его прибило к берегу Лонг-Айленда сегодня ночью.
На своем макинтоше Анна открывает папку «обложки» и собирает спецпроект «Великие Американские Романы». Она заканчивает верстать 50-е: Джек Керуак, Патриция Хайсмит и так далее. Принимается за 60-е: Кен Кизи, Сильвия Плат; к плашке с текстом
она прикручивает грязно-розовый jpg.
Молодая женщина в бордовой водолазке рассматривает витрину книжного магазина. В самой глубине, за книгами Воннегута и Набокова она видит кремовую книгу со слоганом «Роман для новой женщины», ниже: «Развод. Сьюзен Таубес» — и мелким шрифтом: «Ослепительный… потрясающе волнующий!» На обложке темноволосый мужчина склонился над лежащей блондинкой в сиреневом платье, она закрыла глаза, ее приоткрытый рот расслаблен. Она могла быть спящей красавицей, если бы не ее кисть, которой женщина накрыла запястье любовника. Девушке в бордовой водолазке неясно: блондинка вот-вот возьмет его руку, чтобы положить к себе на грудь, или, наоборот, оттолкнет ее.
Сьюзен пишет: Все годы в Будапеште она размышляла о пробуждении и забвении. Эти странные неотвязные мысли ее страшили. Впрочем, если вдуматься, страшными они казались лишь тогда. Проснувшись в другой жизни, она не испугается, потому что не вспомнит, что прежде была иной.
В горле першит, но редактор берет еще одну сигарету и, прежде чем прикурить, кладет ее на стол. Ассистентка принесла поднос с двумя чашками кофе и сливками, в вазочке — печенье и изюм. Уходит, прикрыв дверь. Редактор поднимает глаза и смотрит в лицо темнокудрой женщине. Он жестом предлагает ей кофе, она берет чашку, от сливок и сладостей отказывается. Каждый раз глядя на нее, он удивляется белизне ее кожи и выражению темных глаз. Ее глаза словно каменные, думает он. Кажется, она не слушает его, и редактора это раздражает. Он делает глубокий вдох и тихо, уже который раз, повторяет: «Давайте сойдемся хотя бы на том, что вы немного поправите концовку. И я настаиваю — название „В гробу в Америку и обратно“ необходимо изменить».
Сьюзен читает «Пистис Софию»: …я снова взглянул вниз, на мир человечества, нашёл Марию, ту, которую называют матерью моей по физическому телу. Я заговорил с ней снова под видом Гавриила, и когда она обратилась в Вышину, ко мне, я заронил в неё Первую Силу…
В своем дневнике Сьюзен пишет: Я сижу в своей комнате. Я ухожу. Я прихожу и жду, пока пройдет время. Недели через две я утоплюсь.
Дэвид Рифф пишет: Моя мать, однако, всегда думала, что непосредственной причиной самоубийства Таубес были плохие отзывы, которые получил роман, прежде всего дикая и с точки зрения сегодняшнего дня поразительно женоненавистническая заметка критика Хью Кеннера в «Нью-Йорк таймс».