Развод. Искусство слать всех на...

Шевцова Каролина

От такой заботы сначала было неловко, потом я разозлилась, будто все это время Шмелев подглядывал за мной, чтобы выучить все мои привычки наизусть, а в конце… смирилась. Это удивительно, когда тебя кто-то чувствует так, как меня Юра. Удивительно и невозможно.

И главное, он ничего не просил взамен. Кроме нескольких не самых длинных писем. И я писала. Сначала, потому что надо, чтобы Юрка наконец отстал от меня. Потом стала воспринимать свои письма путевым дневником, а в конце, когда от впечатлений пухла голова, а от одиночества хотелось плакать, я изливала

в этих письмах всю себя. Свою боль, переживания и надежды.

Я так стремилась избавиться от всех, что теперь было стыдно признать - быть одной мне не нравится. Мне не с кем разделить все то, что дал мне Юра. Весь этот новый, неизвестный мне мир.

Звонила Карина, и я постоянно рассказывала ей о своей поездке, но это было совсем не то. И Коля и Оля, и даже мама, которая, наконец, перестала обижаться на меня за то, что я развелась со Стасом. Они все мне звонили, а тот, кто нужно – нет.

Он не звонил.

А я не отправляла свои письма.

Складывала в ту самую папку и носила с собой в рюкзаке.

С ним же и вернулась обратно в аэропорт, постоянно ругая себя за слабоволие и трусость. Ну что стоило их отправить? Мамочки, он ведь даже марки купил!

Это ведь ничего не значит, и я не должна выходить за Юрку замуж только потому, что написала ему письмо. Пару писем… Тридцать шесть, если быть точной.

Господи, какая же я дура!

И непонятно, чего я боюсь, снова влюбиться или за этим своим глупым, не по возрасту возникшим чувством, потерять друга? Ведь, случись что, вернуться обратно и снова просто дружить с Юрой не получится. И от этого так страшно, что хочется сесть на свой громадный чемодан, закрыть лицо руками и заплакать.

Из самолета я вышла последней, последней же прошла через рукав к пункту таможенного контроля. Мне было незачем торопиться, сегодня меня никто не встречал. Оля на контрольном УЗИ и Коля с Маркусом, конечно, вместе с ней. Я сама их об этом попросила. Семья должна быть вместе, а моя семья это теперь я сама. Карина порывалась приехать, но не смогла из-за возникшей неоткуда комиссии, а больше у меня никого и нет. О Юре я даже не думала. Тут все честно, мое молчание куда красноречивей любых слов.

Он попросил всего лишь ему писать, я не сделала и этого.

Выхожу, понуро опустив голову. В одной руке гигантская сумка, в другой чемодан со сломанными колесиками. Смотрю только под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть, а потому не вижу, просто не могу увидеть огромный букет цветов, которым Юра прикрывается как щитом.

И цветы, цветы тоже самые любимые – тюльпаны.

– Юрка!

Кидаю сумку, отпускаю дурацкую ручку, отчего чемодан заваливается на бок, и бросаюсь на шею Шмелева.

– Я же просил не носить тяжести?

– Ага, - смотрю в его глаза, такие спокойные и добрые и просто умираю от счастья. Спасибо, Господи, тебе за Юру! Такого хорошего, такого любимого, такого славного человека!

– Рит, ты чего, плачешь? – Юра неверяще смотрит на меня. – Риточка, не пугай так, я же никогда не видел, чтобы ты плакала!

– Я от

счастья, Юрочка! От счастья!

Обнимаю и целую его в губы. Сама. Не думая о том, что стыдно, не по возрасту, что могут заметить, и вообще… и всякое…

А вечером мы лежим на кровати и читаем мои письма. Все тридцать шесть. И на душе так тепло, так хорошо, что даже слов таких не подобрать. И мне не хочется загадывать, что будет завтра, потому что самое интересное происходит сейчас.

Эпилог

– Оль, ну дай нашу красавицу подержать, - я расплываюсь в улыбке, когда невестка протягивает мне в руки внучку. Красивую как кукла девочку с кукольным именем Агния.

Дети пришли чуть раньше, и я, не став ждать остальных, велела собираться за столом. Маркус увлеченно рассказывал папе про динозавров, а мы с Олей тетешкали нашу принцессу, время от времени споря, когда можно ей дарить мои бриллианты.

– Ну куда сейчас?! Рано!

– А в песочницу? – Не унималась я. – Чтобы наша девочка блистала.

Оля хохочет и с нежностью, которую может испытывать только мать, смотрит на своих детей. Сначала на Агнию, затем на Маркуса.

– Мам, я такая счастливая!

– Сплюнь, - суеверно шепчу я.

Потому что понимаю, каково это, испытывать неземное, невозможное счастье и бояться его потерять. И по себе знаю, и по Карине, которая сейчас спит в моей спальне.

В этом году мы впервые отмечаем восьмое марта не восьмого. И у меня, а не у Карины. Оно и понятно, после того скандала, который учинил ей Владлен…

Ночью выхожу на кухню, чтобы попить воды и вижу, как подруга сидит в кресле и крутит в руках запечатанную пачку сигарет. Это она конечно зря. Купила, по старой памяти, чтобы снять нервы, но так и не решилась открыть. Карина не курит после первого развода. И второй развод вряд ли вернет ее обратно к пагубной привычке.

– Не спишь?

– Да куда уж.

– Поговорить хочешь?

– Неа. Ничего не хочу.

Слышу в коридоре кто-то крадется. Это Юра потерял меня и пошел искать пропажу. Выхожу к нему, объясняю, что посижу немного с Кариной, пускай засыпает без меня. Юра кивает, украдкой целует меня в губы. Шепчет что-то нежное. Мы стараемся говорить тихо, как если бы в доме был тяжело больной человек.

Возвращаюсь, Ким все так же сидит в кресле, поджав под себя ноги.

– Может он это не серьезно?

– Может, - равнодушно жмет плечами, - может он вообще головой поехал, но у нас принудительного лечения в психушке нет. А очень бы хотелось.

– И что он в итоге сказал?

– Чтобы я весь бизнес переписала на его девочку. Девочку… Рит, он ведь ее так и называет – «моя девочка». Говорит, что у них любовь, что он еще отцом станет.

– А те дети что есть, уже не в счет?

– Он уверен, что они его поддержат. Они ведь знают Лену с детства и обожают ее, так что… Она им как сестра, добрая фея из сказки. Она фея, а я злая мачеха, которая портит всем жизнь.