Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Она была для меня тем самым.

Она была, блядь, то, что надо.

Но когда моя грудь вздымается, мое сердце, блядь, разрывается, я понимаю, что она может быть единственной для меня, но я? Возможно, я не подхожу ей.

Видимо, родственных душ не существует, а я — тупой ублюдок.

Я подношу костяшки пальцев ко рту и упираюсь в стену, когда она пытается встать с кровати.

— Не надо, — прохрипел я, качая головой.

Она замирает, одна нога перекинута через край кровати и болтается над

полом.

— Люцифер, тебе приснился плохой сон…

— Ты, — говорю я ей, задыхаясь снова и снова, когда опускаю кулак на бок. — Это ты — плохой сон, малышка, — слезы собираются в моих глазах, еще не проливаясь, и, Боже, я хочу, чтобы они остались. Я не хочу плакать из-за нее. Больше не хочу. Не снова. Я так чертовски устал страдать из-за этого прекрасного гребаного кошмара. — Ты — страшный сон. Я не могу поверить. Я не могу поверить, что ты… — я протягиваю к ней руку, а она все еще так чертовски смущена.

Я хочу встряхнуть ее.

Я хочу вырезать ее плоть, вырезать его имя с ее прекрасного тела.

Наконец, когда я опускаю руку, проводя пальцами по волосам, она смотрит вниз, и я слышу ее порывистое дыхание, когда она видит вершину гребаного J, и она поднимает одеяло, задирая голову назад, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Люцифер, — шепчет она, — это… — она прерывается и смотрит на меня с нечитаемым выражением лица. Она не выглядит такой разбитой, как я себя чувствую.

Она вообще не выглядит разбитой.

Вместо этого я наблюдаю, как ее красивые розовые губы хмурятся, а между темными бровями образуется небольшая складка.

Она сбрасывает одеяло, перекидывает ноги через край кровати и смотрит вниз на деревянный пол, хватает мою черную футболку, пару хлопковых шорт и натягивает все это.

Я наблюдаю за ней, затаив дыхание, слезы все еще наворачиваются на глаза. Какого черта она делает?

— Ты не должен этого делать, — наконец говорит она, стягивая безразмерную футболку, как будто это поможет стереть воспоминание о том, что я видел его гребаное имя. Она делает шаг ко мне, ее палец направлен в мою сторону. — Ты не имеешь права, блядь, делать это. Прекрати, блядь, плакать! — огрызается она, опуская руку и на секунду закрывая глаза. — Ты, блядь… Ты, блядь, изменял мне. Несколько раз, с несколькими женщинами, — её голос чуть больше, чем шепот, но ее слова разбиваются.

Они режут меня по живому, пока я прислоняюсь к стене.

— Ты отказался от помощи! Ты, блядь, отказался открыться мне, позволить мне, — она хлопнула рукой по груди, — открыться тебе, — она держит руку там, скручивая пальцы в кулак. — Ты рассказал мне все о гребаных сучках, которых ты хотел трахнуть, Люцифер, — она делает еще один шаг ближе, ее кулак все еще находится над сердцем. — Ты не заслуживаешь меня. Ты, блядь, не заслуживаешь меня.

Она отворачивается, но я хватаю ее за руку и тяну назад.

Она пытается вырваться из моей хватки, но я хватаю ее за другую руку, удерживая ее перед собой.

— Отпусти меня, —

шипит она, ее серебряные глаза полны такой ярости, что на них физически больно смотреть. — Отпусти меня, блядь. Пошел ты. Я ненавижу то, что ты сделал со мной. С моей гребаной… жизнью, — её голос срывается, ее плечи опускаются, когда она, почти хромая, перестает пытаться отстраниться от меня. — Иногда, Люцифер, я тоже тебя ненавижу.

Это звучит как признание, эти слова, которые проникают в мое сердце так глубоко, что я даже не могу дышать.

Я обнимаю ее крепче, между нами пространство, но я не могу ее отпустить.

— Ты любишь его? — спрашиваю я ее, мой голос такой тихий, что я даже не уверен, что она меня услышала.

Но когда ее глаза встречаются с моими, я понимаю, что да. Она снова и снова злится.

— Дело не в нем! — рычит она, вскидывая руки, пытаясь снова вырваться. Я притягиваю ее ближе, ее руки прижимаются к моей голой груди, когда она наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. — Дело, блядь, не в нем. Дело в тебе, и в твоей семье, и в том, что они сделали со мной. Что они, блядь, сделали со мной, — она разрывается на части в моих объятиях, впервые за все время. Я никогда не видел ее такой.

Никогда не видел, чтобы она плакала, не так. Даже у Маверика это было не так.

Она рыдает всем телом, ее плечи трясутся, она бьется головой о мою грудь, снова и снова, причиняя мне боль. Она.

— Они, блядь, разрушили меня, Люцифер, они, блядь, разрушили меня! — её ногти впиваются в мою кожу, и она зарывается лицом в мою грудь, ее горячие слезы стекают по моей груди. — Они, блядь, уничтожили меня. Мое тело, — она бьется в конвульсиях, крик рвется из ее горла. — Мой гребаный разум. Они разрушили меня для тебя. Для кого угодно.

Я все еще не могу дышать. Я не могу говорить.

Я обхватываю руками ее спину, когда она распадается на части.

— Они забрали у меня все. Они забрали все, — её ногти все глубже впиваются в мою кожу, слезы текут свободнее. — Они забрали это и у него, — хнычет она. Затем она поднимает голову и смотрит на меня водянистыми и красными глазами. — Ты тоже, — задыхается она, даже когда я прижимаю ее ближе, наши тела прижимаются друг к другу. — Ты позволил ему гнить там. Как ты мог так поступить с ним? Как ты мог… — она крепко закрывает глаза, ее губы сжаты вместе, когда она пытается дышать.

Я не знаю, что делать.

Что чувствовать.

Что сказать.

Я представляю его в этой клетке.

Она открывает глаза.

— Как ты мог позволить этому случиться? Я думала, ты… я думала, ты мой гребаный дьявол, пришедший, чтобы осветить путь в ад. Я думала, что это… мы. Против гребаного мира. Но ты не играешь со мной честно. Ты не рядом со мной. Это потому что я… сломлена? Это потому что ты ненавидишь меня? Это потому, что ты считаешь меня отвратительной и…