Разорванные узы
Шрифт:
Это не тот, что я ей дал.
— Оли? Олеандр, что, чёрт возьми, там у вас происходит?
Она вздрагивает, и её внимание рассеивается: очевидно, на другом конце линии Бассинджер. Из всей этой детской ерунды разбираться ещё и с этим избалованным идиотом — вот что может стать последней каплей.
Я сужаю глаза:
— Ты позвала его сюда?
Её рот открывается, но она снова вздрагивает — и я ощущаю тревогу из-за этой пугливости, столь несвойственной ей. Медленно, с той же неохотной покорностью, с какой осуждённый на смертную казнь ест свой последний
— Открывай свою чёртову дверь, Дрейвен, потому что я не уйду без своей Связанной. И пока ты этим занимаешься, передай своему подонку-брату-насильнику, что я убью его в ту секунду, как найду.
Моё сердце замирает в груди.
Всё что угодно, только не это.
Я мог бы справиться с любыми попытками очернить меня со стороны Бэссинджер или даже кого-то из других Связанных. Я мог бы выдержать практически любую атаку на репутацию Нокса — я уже с этим сталкивался, ни одному Дрейвену никогда не давали покоя. Но чтобы Бэссинджер опустился до такого… Я бы наслал на этого мерзавца свои кошмары.
Затем я снова смотрю на свою Связанную.
С тошнотворной ясностью вся моя готовность к борьбе испаряется, оставляя после себя мучительное прозрение. Моя Связанная стоит у окна, дрожит и смотрит на меня — и я понимаю, что моё сопротивление вызвано не только обвинением Бассинджера, но и той убеждённостью, с которой он это произнёс. Я провожу жизнь на заседаниях Совета, слушая искусных манипуляторов — это не тот случай.
Бэссинджер верит в то, что говорит.
Стараясь подобрать тон, который не напугает её ещё сильнее, я наконец нахожу нужные слова и шепчу своей Связанной:
— Спускайся вниз, Олеандр. Я впущу Атласа, пока буду говорить с Ноксом.
— Поторопись, чёрт возьми, — рявкает Бэссинджер. Его тон не оставляет сомнений, к кому он так обращается, но Олеандр всё равно съёживается от этих слов.
Каждый её вдох кажется каким-то другим, в нём чувствуется оттенок стыда, и я прихожу в ярость из-за Бэссинджер — но не могу постичь, чтобы мой брат был к этому причастен. Причинить ей боль? Отталкивать её всеми силами, дистанцироваться? Безусловно.
Ослаблять её связь с другими Связанными в качестве акта самосохранения? Тоже да.
Но изнасилование?
Нет.
Даже если бы я считал его на это способным, его собственная травма никогда бы этого не позволила. Даже Гриф в этом уверен — его мнение имеет куда менее предвзятый вес, чем моё, благодаря его Дару.
Спустя мгновение становится ясно, что моя Связанная застыла на месте.
Её лицо побледнело, почти сливаясь с призрачным оттенком волос, губы всё ещё дрожат — и вдруг невозможно не заметить, что ей всего девятнадцать. Что она осталась сиротой в четырнадцать. Что вся её система поддержки состоит из Связанных, к которым она, в лучшем случае, относится настороженно, а если быть честным — которых она откровенно боится. Я контролировал весь доступ к ней, отслеживал все попытки контакта и отделял её от собственных Уз, когда это не вписывалось в установленные
Меня тошнит от самого себя.
Мягким тоном я побуждаю её сдвинуться с места:
— Возьми свитер, ночью в доме прохладно.
Она не отвечает мне язвительным выпадом и даже не смотрит в мою сторону — просто подходит к тому крошечному вещевому мешку, который, как я начинаю подозревать, возможно, содержит всю одежду, к которой имеет доступ моя Связанная. Но она достаёт оттуда свитер, который, я точно знаю, принадлежит Грифу. То, как она в него кутается и затем обхватывает себя руками, вызывает комок в горле — будто она физически удерживает себя в целости.
Что бы, чёрт возьми, ни произошло, кто-то за это заплатит.
Ведя её по коридору, она держится на расстоянии вытянутой руки от меня, а я подстраиваюсь под её медленный шаг. Она не издаёт ни звука, но когда я тоже молчу, от неё исходит импульс силы. На мгновение я думаю, что это Дар, но затем мои Узы устремляются ответить ей — и я понимаю: это были её Узы, отчаянно взывающая к утешению и поддержке. Не имея возможности прикоснуться к ней, мои Узы могут предложить ей очень мало — и они кипят под моей кожей с яростью, которая не сулит Бэссинджер ничего хорошего.
Один неверный шаг — и он может умереть сегодня ночью.
Мы вместе заходим в лифт, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, она тяжело сглатывает, прежде чем опустить глаза на свои ноги:
— Я могу поговорить с Атласом и всё уладить. Мне просто нужна минута, тебе не обязательно вмешиваться.
Слезы в её голосе наполняют меня яростью:
— Нет, я разберусь с этой неразберихой, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. У меня и так слишком много проблем, чтобы добавлять к ним ещё и конфликт с моей Связанной. Я разберусь с Ноксом, если это потребуется.
Если я надеялся её успокоить, это с треском проваливается. К тому моменту, как двери лифта открываются, она выглядит так, будто её сейчас стошнит, кожа приобретает почти зеленоватый оттенок. Я на мгновение замираю, обдумывая, не отменить ли всё и не отвести ли её обратно наверх, чтобы предложить ей хоть какое-то утешение, но затем вспоминаю: Бэссинджер, вероятно, единственный Связанный, кто сейчас может помочь.
У меня нет выбора — я должен привести её к нему.
Рейф и двое ночных сотрудников сбились в кучу у входной двери, и мой водитель мгновенно облегчённо вздыхает, увидев меня:
— Я вызвал власти и ТСЖ, мы занимаемся устранением последствий, сэр.
Этот человек — настоящее спасение, и я киваю ему:
— Спасибо, Рейф. Дальше я сам.
Обходя их всех, я открываю дверь и вижу масштабные разрушения, учинённые Бэссинджером, а также самого Связанного: его глаза сверлят меня абсолютной яростью, прежде чем он практически протискивается мимо меня, чтобы добраться до моей Связанной. Отмечая, на что он способен — больше, чем кто-либо из нас предполагал, — я едва не пропускаю реакцию Олеандр на него, самое убедительное доказательство на данный момент.