Разобщённые

Шустерман Нил

— Если хочешь уйти, никто не станет тебя упрекать, — говорить ему Старки как-то вечером за игрой в бильярд. — Может, тебе и надо бы пойти поискать Рису. А Кладбищем могут заняться другие. Трейс, например. А то и Эшли или Хэйден. — О своей кандидатуре он помалкивает, что само по себе весьма показательно. — Может, проведём выборы, когда ты уйдёшь. Демократия так демократия.

— И тебе уже гарантирована по меньшей мере четверть голосов, не так ли? — говорит Коннор без обиняков.

Старки не опускает взгляда и не пытается отрицать:

— Я мог бы управлять Кладбищем, если бы понадобилось. —

Он бьёт по восьмому шару, промахивается и проигрывает партию. — Чёрт, опять твоя взяла.

Коннор хорошенько всматривается в своего партнёра по игре. Старки с самого начала выказал себя человеком прямолинейным и честным. Ага, как и Трейс. Лишь сейчас в Конноре зарождается подозрение, что Старки не совсем то, чем кажется.

— Ты молодец, с проблемами кормёжки хорошо справляешься, да и у аистят твоими трудами прибавилось самоуважения, — говорит Коннор, — но не думай, что это делает тебя Божьим даром всем расплётам.

— Ну что ты, — отзывается Старки. — Это место прочно закреплено за тобой.

Он кладёт свой кий и удаляется.

Коннор мысленно отвешивает себе оплеуху за то, что дал выход своей паранойе. Сказать по правде, он не прочь натаскать Старки, с тем чтобы тот в нужный момент мог его подменить на посту, но с другой стороны — кто он, Коннор, такой, чтобы кого-то чему-то учить?

Раньше он имел возможность поделиться своими переживаниями с Рисой. Та всегда умела поддержать его, пролить бальзам на раны его сомнений, давая ему тем самым возможность прийти в себя и выполнить очередную задачу. Можно, конечно, довериться Хэйдену, но этот зубоскал из всего сделает хохму; и хотя Коннор знает, что это не что иное, как защитный механизм, о некоторых вещах с Хэйденом просто невозможно разговаривать. Единственный, кому он может теперь довериться — это Трейс. Коннору страшно не нравится, что теперь бывший бёф — его ближайший союзник, и это несмотря на то, что он двойной агент. Но если Риса была бальзамом, то Трейс — чистый спирт на кровоточащую язву.

— Мы все теряли своих близких, ты не один такой, так что перестань плакаться и делай дело! — честит его Трейс.

— Я тебе не бёф, — огрызается Коннор. — Это у них нет никаких чувств. Меня этому не учили.

— Дело не в том, что у нас нет чувств. Мы просто знаем, как их обуздывать и направлять на достижение нужной цели.

Это, возможно, было бы Коннору вполне по силам, если бы таковая цель у него имелась. Но жизнь на Кладбище кажется ему всё более и более бесцельной. Бесконечная бегущая на месте дорожка, сбрасывающая с себя бегунов, когда тем исполняется семнадцать.

Кто-то — Коннор подозревает, что это Хэйден — уведомляет Адмирала, что потеря Рисы плохо отражается на работоспособности их начальника, и — кто бы мог ожидать! — Адмирал собственной персоной наносит им визит.

Он прибывает в чёрном лимузине, отполированном до такой степени, что даже поднимаемая им пыль не оседает на его сияющей поверхности — соскальзывает. Коннор едва узнаёт Адмирала, когда тот выходит из автомобиля. Старый вояка сильно исхудал. Не просто тощ, а чуть ли не ходячий скелет. Его некогда бронзовая, тронутая солнцем Кладбища кожа теперь бледна, да и одет бывший начальник не в военную форму с рядами медалей, а в

обычные брюки и клетчатую рубашку, как будто на гольф собрался. Правда, он по-прежнему высок и строен, и его военная выправка никуда не делась — сразу ясно, что перед тобой человек, привыкший командовать.

Коннор ожидает, что сейчас гость задаст ему перцу похлеще, чем он сам задал Старки, но, как всегда, стратегию Адмирала трудно предугадать.

— Да ты оброс мышцами, как я посмотрю, — говорит он Коннору. — Но Боже тебя сохрани ширяться этими проклятыми стероидами, как какому-нибудь бёфу. От них яйца усыхают до размеров горошин.

— Нет, сэр, ничего такого.

— Вот и правильно. Потому что твои гены стоят того, чтобы их передать будущим поколениям.

Он приглашает Коннора в свой роскошный лимузин с климатической установкой. Автомобиль стоит на взлётно-посадочной полосе, так что у Коннора возникает чувство, будто у машины вот-вот вырастут крылья и она, разбежавшись, взмоет в воздух.

Для начала они разговаривают о разных пустяках. Адмирал рассказывает о Большом Воссоединении Харлана — грандиозном празднике, устроенном им для людей, получивших части тела его сына.

— Не сойти мне с этого места, если я не знаю совершенно точно — Харлан был там, в саду, живой, и никто никогда не убедит меня, что это не так.

Он рассказывает, что когда все «части» разошлись после праздника, Гундосу, астматическому приятелю Коннора, было некуда податься; вот Адмирал и оставил его у себя, растит, словно собственного внука.

— Он, конечно, не подарок, — говорит Адмирал, — но очень чистосердечный парень.

Он также сообщает Коннору, что медики дают его больному сердцу полгода жизни максимум.

— Правда, они это сказали год назад. Доктора — такие имбецилы.

Коннор подозревает, что Адмирал их всех ещё переживёт.

Наконец, гость переходит к истинной цели своего визита.

— Говорят, история с Рисой подействовала на тебя очень сильно. — Адмирал замолкает и держит паузу, зная, что Коннор не выдержит и прервёт молчание первым. Так и происходит.

— А вы как хотели? Чтобы я прикинулся, будто мне всё до лампочки? Как будто никакой такой Рисы вообще никогда не было на свете? — Голос Коннора полон гнева, горечи и боли.

Но Адмирал остаётся невозмутим.

— А я-то всегда считал, что ты не из тех молодых людей, которые зря тратят свои силы и время, плачась на злую судьбу и изнывая от жалости к себе.

— Я не жалуюсь! Я злюсь!

— Гнев наш друг только тогда, когда мы знаем, какой у него калибр и куда им выстрелить.

И неожиданно это высказывание старого вояки вызывает у Коннора взрыв такого хохота, что даже водитель оглядывается.

— Ну вы даёте! Да вас цитировать можно!

— Кое-кто и цитирует. То, что я тебе сейчас сказал, записано на странице девяносто три «Разъяснений к уставу для первокурсников военных академий», издание пятое. — Адмирал вглядывается в тонированное стекло, за которым идёт будничная жизнь Кладбища. — Проблема с вами, расплётами, в том, что вы обращаетесь с вашим гневом как с гранатой, которая в половине случаев отрывает ваши же собственные руки. — Тут он переводит взгляд на руку Коннора. — Без обид.