Разные берега
Шрифт:
– Я просто с ног валюсь от усталости, – сказала Стефани. – Не забывай, у нас на Восточном побережье сейчас на четыре часа позже.
Она обняла мать за плечи, и они все вчетвером вошли в дом. Элизабет проводила девочек в гостевую комнату. Джеми сразу плюхнулась на кровать. Стефани пристроилась рядом.
– Этот день рождения очень многое для меня значил, – проговорила Элизабет.
– Мы страшно по тебе скучали, – сказала Джеми, сбрасывая туфли.
Сняв джинсы, она забралась под одеяло. Стефани встала и пошла в ванную. Вернулась она во фланелевой ночной
– Джеми, расскажи о своем новом ухажере.
– Началось, – вздохнула Стефани и отвернулась к стенке. – Если она сейчас заведет разговор о Майкле, я буду спать. Спокойной ночи, мама.
Элизабет уселась на пол рядом с кроватью. Джеми выбралась из-под одеяла и пристроилась рядом с ней.
– Как ты узнала, что папа – это и есть тот самый, единственный и неповторимый?
– Сразу после первого поцелуя, – сказала Элизабет, вспоминая те прекрасные времена. – Когда он поцеловал меня, я расплакалась.
– Почему?
– Мне показалось в тот момент, что я падаю, но не могу и не хочу остановиться, хотя и понимаю, что приземлиться целой и невредимой навряд ли удастся. Любовь – штука опасная.
Джеми взглянула на мать:
– Хочешь, скажу тебе кое-что по секрету?
– Конечно.
– Я ведь вовсе не собиралась бросать плавание. Мне просто хотелось, чтобы папа наконец-то обратил на меня внимание. Но у меня все равно ничего не вышло.
– Знаешь, он сейчас действительно сам не свой из-за новой работы. Наберись терпения. Когда уже в зрелые годы твои мечты наконец сбываются – это на какое-то время выбивает из колеи.
– Я понимаю. Мне просто хотелось, чтобы все было... как-то попроще, что ли.
– В жизни все не просто. И какая разница, выступишь ты на Олимпиаде или нет? Главное, что ты старалась чего-то достичь.
– Значит, ты будешь мною гордиться, даже если я никогда не выиграю ни одного заплыва, но останусь в команде?
– А теперь ты напрашиваешься на комплименты. Джеми поцеловала Элизабет в щеку и забралась в постель:
– Спокойной ночи, мам. Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, – сказала Элизабет, выключая свет. Джек разжег камин. Дрова громко потрескивали, на ковре мелькали золотые отблески огня. Было видно, что Джеку очень неловко.
Элизабет села неподалеку от него на диван. Долгое время они сидели молча. Наконец она сказала:
– Я раньше всегда напоминала вам о своем дне рождения.
– Да уж, – со смехом сказал он и немного расслабился. Джек, казалось, со страхом ждал, какими же будут ее первые слова.
– Я всегда думала, что вы об этом дне забудете. Почему я все время боялась, что я для вас – никто?
Он повернулся к ней, и она увидела в его глазах необычную для него грусть.
– Потому, что я действительно частенько забывал о твоем дне рождения. Не каждый год, но все же забывал. И не потому, что я не любил тебя и мне было все равно, а потому, что мне самому никогда не приходилось об этом думать. Ты всегда думала о нас и за нас. Ты была главной в нашей
Элизабет знала, что еще несколько месяцев назад ему ни за что бы не пришли в голову подобные мысли – не говоря уж о том, что он никогда не заговорил бы об этом вслух.
– По-моему, мы оба за последнее время кое-что для себя уяснили.
– Я вовсе не такой хороший отец, каким все время себя считал, – выпалил Джек, сам удивившись вырвавшемуся у него признанию. – Без тебя мне с девочками даже не о чем говорить. Они считают меня круглым идиотом.
Раньше Элизабет не замечала за Джеком этой черты – ранимости.
– Им девятнадцать и двадцать, Джек. Им кажется, что человеку, который помнит президента Кеннеди, место в доме для престарелых. Я раньше так же относилась к Аните.
Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем Джек проговорил:
– Придется, наверное, все им рассказать.
Элизабет захотелось дотронуться до него, но что-то ее удержало. Может быть, сомнение, готова ли она прямо сейчас сделать шаг к отношениям, которые существовали между ними много лет назад.
– Да, – согласилась она. – Но мы не будем говорить о разводе. Просто скажем, что решили на время расстаться.
Джек с горькой улыбкой сказал:
– Мы можем назвать это как угодно. Отпуском, например. Но они же у нас не дурочки.
Элизабет от его слов чуть не расплакалась.
– Мы же еще ничего не решили относительно нашего будущего. Просто нам лучше будет какое-то время пожить отдельно. Вот и все. У нас еще есть шанс начать новую жизнь, – убежденно сказала она.
Джек нежно дотронулся до ее щеки:
– Мне хотелось бы в это верить.
– Мне тоже.
Глава десятая
В субботу ближе к вечеру произошло решительное объяснение.
Джеми сидела, скрестив ноги, на полу рядом с камином. Судя по ее воинственно вздернутому подбородку, сразу было видно, что серьезного разговора не избежать.
– Ну ладно, родители, хватит темнить, рассказывайте все, – заявила она. – Мы ведь видим, что между вами что-то происходит.
Стефани сидела в кресле-качалке в углу гостиной. Заметно побледнев, она сказала:
– Прошу тебя не втягивать меня в этот разговор.
Элизабет, сидевшая рядом с Джеком на диване, хранила молчание. Она для себя решила, что объясняться с девочками должен Джек.
Он смотрел на своих любимых дочерей. От одной только мысли, что сейчас придется рассказать им правду, произнести вслух все эти ужасные слова, Джеку стало дурно. Он боялся начать: ведь тогда дети на всю жизнь запомнят, что их семья распалась из-за него, из-за этих его жестоких слов.
– Ну так что? – снова потребовала ответа Джеми.
От растерянности Джек даже не заметил, что Элизабет встала и обошла вокруг дивана.
Она стояла сейчас у него за спиной, положив руку Джеку на плечо. Это нежное прикосновение было больнее удара в солнечное сплетение.