Размышляя о минувшем
Шрифт:
Немцы были менее разговорчивы. Они, видимо, все еще побаивались своих офицеров и высказывались не столь откровенно. Зато охотно обменивались немудреными фронтовыми сувенирами, без конца повторяли: «Камрад!» («Товарищ!»), «Ейнхейт!» («Единство!»), «Фрейндшафт!» («Дружба!»). Лишь немногие отваживались произносить вслух, да и то с оглядкой в сторону офицеров, свое заветное желание поскорее «ди униформ аусциен», то есть скинуть шинель, уйти из армии. Однако сам факт братания красноречивее слов говорил о том, что война надоела всем, что пора положить ей конец.
Офицеров —
Офицеры все более злобствовали, часто говорили нам, будто немцы используют встречи с русскими солдатами для шпионажа. Об этом много писали тогда в газетах, контролируемых Временным правительством и правыми партиями. Правые партии все громче требовали введения на фронте смертной казни. И Временное правительство вскоре приняло решение о смертной казни за братание с немцами и большевистскую агитацию на фронте.
В связи с этим нависла непосредственная угроза над Михайловым. Он уже не мог открыто выступать перед солдатами, поэтому мы помогли ему выбраться в тыл.
Запрещение большевистской агитации привело к заметному снижению политической активности солдатских масс. Но многое было уже сделано. Хозяевами положения на фронте продолжали оставаться солдатские комитеты. Офицеры все чаще вынуждены были прибегать к их помощи, чтобы сохранить видимость дисциплины.
Помнится такой случай, довольно характерный для того времени. Неподалеку от наших позиций, на спирто–водочном заводе кто–то обнаружил врытые в землю огромные резервуары со спиртом. Ввиду близости фронта завод бездействовал, его хозяева, видимо, выехали в тыл. Прослышав о находке, солдаты захватили завод. Началось беспробудное пьянство, стоившее многим жизни. Офицеры оказались бессильными повлиять на солдат, прекратить эти оргии. Не помог даже обстрел завода артиллерийским огнем. Это привело к жертвам, но положение не изменилось.
Мне было приказано явиться к командиру дивизии.
— Старший унтер–офицер Калинин, — сразу же начал он, как только я доложил о своем прибытии, — тебе, вероятно, известно, что творится у цистерн со спиртом. Люди обезумели, никого не слушают. С каждым днем увеличивается число жертв от перепоя и желудочных болезней. Ты член солдатского комитета, к тому же, как мне доложили, не охотник до спиртного.
Возвратившись в окопы, я рассказал солдатам о полученном приказании, пояснил при этом, что дело нам поручается важное и отнестись к нему нужно с полной добросовестностью. Все согласились с моими доводами.
Во второй половине дня приступили к выполнению задания. Очистили завод от пьяниц. Вообще–то говоря, солдаты моего взвода тоже были не прочь выпить, но я и мой помощник поляк Войцеховский, пользовавшийся в подразделении глубоким уважением, строго следили, чтобы никто не подходил к спиртному. Работали почти без перерывов. Вырыли две траншеи, пробили резервуары и выпустили спирт в землю.
Когда я доложил о выполнении задания, командир дивизии поблагодарил меня, а затем совершение неожиданно объявил:
— Теперь, голубчик, поезжай в школу прапорщиков. Я давно приглядывался к тебе. За большевистскую агитацию тебя следовало бы расстрелять. Но ты — хороший унтер–офицер, к тому же молодой: жаль такого губить. На фронте, однако, тебе не место. Поезжай учиться, может быть, в тылу образумишься.
В полку для меня уже были приготовлены все документы. Получив их, я попрощался с товарищами и собрался в путь.
Вечером следующего дня прибыл в Смоленск. Там уже сформировалась команда для отправки в Псков, где находилась школа.
Нас собралось около ста человек. Это были люди различных политических взглядов. Одни, вроде моего давнишнего знакомого унтер–офицера Сучкова, с которым мне довелось служить еще в мирное время в 12-м гренадерском полку, были целиком на стороне Временного правительства. Другие, как, например, молодой, ладно скроенный крепыш Павел Липатов, явно придерживались иной ориентации. Но об этом я узнал позже, а пока разговор шел лишь о будущей учебе.
Встреча с Сучковым не обрадовала меня. В гренадерском толку он пользовался дурной славой доносчика и подлизы. «Вероятно, и сейчас такой же, — размышлял я. — Будет подглядывать, выслеживать… К добру это не приведет. Лучше держаться от него подальше». Что же касается самого Сучкова, то он всячески старался подчеркнуть, насколько рад встрече с бывшим однополчанином. Объяснялось это, видимо, прежде всего стремлением заранее заручиться моим согласием помогать ему в учебе, поскольку он не очень надеялся на собственные знания.
В вагоне, когда ехали из Смоленска в Псков, мое место оказалось рядом с Липатовым. Разговорились, осторожно прощупывая друг друга. Оказалось, что до службы в армии он работал на заводе в Челябинске. На фронт попал то мобилизации. Сначала примкнул было к меньшевикам (увлекся их «сверхреволюционностью»), потом понял, что с меньшевиками ему, рабочему человеку, не по пути. Окончательно убедился в этом, когда прочитал несколько статей в попавшей в их полк большевистской газете «Правда». Как и многие солдаты, с большой радостью встретил весть о Февральской революции. Вскоре, однако, разочаровался.