Разлад

Юзефовская Мариам Рафаиловна

Без малого четверть века прошло. Почти пол жизни Ильи Ильича. Сашка вон какой вымахал! Не сегодня- завтра своих детей будет иметь. А в ту пору только на свет появился. Ножки тонкие. Лицо все в пятнах, красное. Привезли из больницы аккуратненький сверточек. Куколка – да и только. А как развернули – Илья ахнул: «Разве это человек? – подумал он, – кусок мяса!» А здесь еще пеленки. Грязные. Замаранные. Но и виду не подал. Уж больно Ирину было жалко. Любил он ее тогда. Счастлив был так, что частенько думал: «Не стою этого.

Не заслужил». И Санька казался крохотной добавкой. Незначительным дополнением к этому огромному счастью. Белкой в колесе тогда вертелся. И не только он. Все в доме. И теща. И Даша-домработница. И даже тесть. Придет, бывало, со службы. Переоденется в домашнюю куртку с кистями. И сразу в детскую. «Ну, как вы сегодня?»

Илья стеснялся вначале тестя. Там, где жил раньше, мужчины вечерами за стол в майках садились. Дома штаны латаные носили. А этот – английский лорд. Чай – из тонкого стакана с серебряным подстаканником. Вечером – атласный халат. После привык.

– А он ничего мужик! – говорил иногда матери. – Только с виду такой фанаберистый.

Она ведь, как узнала о женитьбе сына, испугалась. Начала отговаривать:

– Смотри, Илья. Всю жизнь по струнке надо будет ходить. В такой дом идешь! А я знаю – ты горяч. Не вытерпишь.

Он смеялся над ней:

– Старорежимный ты человек! Не то теперь время. Он сам из простых вышел. А ты бы знала, какой мастеровитый!

И верно, тесть всегда всю мужскую работу по дому делал. Бывало, в воскресенье куртку снимет, черный фартук наденет. И пошел шуровать. В охотку, с удовольствием. Кран починить, диван оббить – сам. И все с песнями, с присвистом. Как затянет:

Маруся, раз, два, три. Калина.

Чернявая дивчина

В саду ягоду рвала.

Домашние знали – мастерит. Теща – та белоручка. И жена Ирина в нее пошла. Все из рук валится. А тесть – нет, рабочая косточка чувствовалась. В доме все шло по указке тестя. Все было заведено по его вкусу. Даже кухней управлял. Бывало, вечером теща спросит:

– Отец, хотим завтра пироги ставить. Как ты? – Помолчит. Пожует губами. Потом скажет: «Ставьте. С капустой. Только смотри, чтоб не жирные. А то в прошлый раз Даша бухнула масла от души».

А уж если что случалось, скрывали как могли. Даже мелочь. Чепуху. Например, Даша тарелку разобьет. Теща сразу побледнеет: «Только бы отец не узнал. Будет скандал. Молчите, ради Б-га».

После Илья заметил – в этом доме вечно что-то утаивали, умалчивали. Редко когда слово правды проронят. И Ирина тоже, что ни день, то новая побрякушка, платье. Спросишь: «Откуда?» Она, прямо глядя в глаза, скажет: «Мама дала». Или: «Отец подарил». Потом стороной узнавал – куплено. Даже сам тесть, если что подарит, обязательно мимоходом бросит небрежно: «Матери знать не обязательно».

Неловко было Илье Ильичу, не приучен был к такому. Но на первых порах думал: «Что это я со своим уставом в чужой монастырь суюсь?» Как-то сказал об

этом матери. Конечно, не прямиком. А так, намеком. Вроде бы мимоходом. Когда к слову пришлось. В себе носить, видно, невмоготу уже стало. Мать с полуслова поняла. Всполошилась: «Молчи, Илья. Молчи. Худой мир лучше доброй ссоры. Главное, что к ребенку хорошо относятся». Здесь уж и верно, придраться было не к чему. Что тесть, что теща в Сашке души не чаяли. Комнату отвели ему самую лучшую в квартире. Теплую, солнечную. Окном в парк выходила. Там тестев кабинет был. Теща только раз попросила: «Отец, может уступишь свою комнату? А то в Ирининой холодно для ребенка».

– Ладно. Надо посмотреть, чтобы письменный стол у окна стал. Уж больно велик.

Пошел со складным метром. Перемерял, план набросал. По-хозяйски, основательно.

Илья перетащил тумбы с бюстами. Книжные шкафы. Собрания сочинений классиков. Темные переплеты, позолота. «Неужели все читано?» Перелистнул раз, другой. Увидел отчерки карандаша. Напоследок втащили с Дашей письменный стол. Столешница зеленым сукном оббита. Гигантский, как двуспальная кровать. Тесть часто дома вечерами работал. Допоздна засиживался. «Да, нелегко этот воз тянуть,– думал Илья с уважением, – трудяга-мужик!»

Внука тесть баловал. Чуть не каждый день с подарком. То серебряная ложка с чернением. То игрушка заграничная. Все никак не мог нарадоваться. «Парень родился! Повезло тебе, Ильюха! Мужика будешь растить! Наследника!»

Когда месяц исполнилось, принес сберкнижку.

– Берите. Здесь тысяча!

Ирина засияла. Порозовела от радости. «Спасибо, папочка.» Тесть щеку для поцелуя подставил. Так заведено было. Она его чмокнула, а после глянула и опешила: «Это же на Саньку положено! Восемнадцать лет ждать. До его совершеннолетия! Лучше бы ты нам сейчас эти деньги дал. А придет время, мы ему в два раза больше подарим!»

– Угу, – хмыкнул тесть. – Вы подарите! С каких это шишей, позвольте узнать? Вот Илья за сотню штаны просиживает в своем НИИ. А ты и вовсе пока не у дел.

Илья Ильич обиделся. Но виду не подал. Решил смолчать. Многое мимо ушей пропускал в ту пору. На многое глаза закрывал.

– Нет уж. Пока в силе – помогу. После будут, как найденные, – с болью выговаривал тесть. – Неровен час, ударит кондрашка – и все. Забудете как звали. – Он усмехнулся. Не поймешь, то ли в шутку, то ли всерьез говорено. – А так, пока денег дождетесь, не раз вспомните. Хоть будет знать, что дед у него был.

– Пап, напрасно ты это. Деньги нам сейчас очень нужны. Может, переоформишь? А, папочка? – начала упрашивать Ирина.

– Нет уж. Вы люди самостоятельные. Я вам теперь не указчик и не помощник. Вы вначале между собой разберитесь.

– А что случилось? — всполошилась Ирина.

Можейко помолчал, пожевал губами. После выдавил с обидой:

– Ты ведь просила, чтобы я пристроил его в управление, было такое?

– Было, – согласно кивнула Ирина.

– Ну вот. Я звонил, утряхивал, договаривался. Место хорошее подыскал. А он ни в какую, Отказался наотрез: «Неинтересно, мол». Оно, конечно, в ученых до седых волос играть легче. Но ведь и о семье подумать нужно.