Разбитое сердце королевы Марго
Шрифт:
– Ты не похожа на них. – С нею Ла Моль был почти откровенен.
Ее он почти любил, пожалуй, настолько, насколько вообще способен был любить женщину. И Маргарита с благодарностью тянулась к теплу его души.
– Ты будто бы пришла из мира иного, лучшего, нежели наш… – Он целовал ее пальцы, и руки, и все ее тело, которое от прикосновений трепетало.
Вспыхивало.
Порой Маргарите начинало казаться, что она
– И рядом с тобой я сам становлюсь лучше… ты заставила мое сердце очнуться ото сна…
Ей хотелось рассказать о том, что и собственное сердце ожило, ведь Маргарита уж не чаяла, что найдется кто-то, кто сумеет затронуть его. Ей хотелось забыть обо всем, кроме их страсти, что расцветала день ото дня, и порой выплескивалась к зависти окружающих слишком уж явно.
Постылый муж злился.
И братья.
И конечно же, матушка… она вдруг вспомнила, что помимо сыновей, меж которыми того и гляди вспыхнет война за французскую корону, у нее имеется и дочь.
Призвав Маргариту к себе, Екатерина велела:
– Вы должны оставить этого недостойного человека. – Она не называла имени, полагая, что в том нет нужды. И Маргарита поняла.
– Нет, – ответила она матери, холодея от собственной смелости.
– Вы поступаете неразумно. – Матушка поджала пухлые свои губы. – Вы не думаете, что ваша связь…
– Позорит вас и моего супруга?
Екатерина кивнула.
– Оставьте, матушка… вы сами отказали мне в праве на счастье. Вы своей волей отдали меня мужчине… говорили о мире, о важности этого брака для всей Франции. И что взамен? День моей свадьбы останется в памяти, как день, когда Валуа нарушили свое слово, обратили оружие против своих же гостей… вам ли говорить о чести? О да, вы сохранили жизнь моему супругу, но в нем нет за то благодарности ни к вам, ни ко мне. Генрих меня презирает, а вы говорите, что я должна оставить единственного человека, которому действительно дорога?
Екатерина выслушала пылкую речь Маргариты – а ее бездумная дочь распалялась с каждым словом – безмолвно. И ответить не спешила, впрочем, как не спешила выплеснуть на ослушницу гнев. Екатерина взмахом руки указала на кресло и велела:
– Присядь.
Голос ее, скрипучий, лишенный всякой приятности, заставил Маргариту очнуться.
– Присядь, – повторила королева. – И подумай. Ты говоришь, что любишь его, и уверена, что он любит тебя?
Маргарита кивнула.
Любит.
Не может не любить. Он говорил и не только словами.
Она знает обо всем.
И ни о чем, кроме этой любви.
– Ты знаешь, зачем он здесь?
Маргарита неуверенно кивнула.
– Ради тебя? – Некрасивое лицо исказила гримаса. – Конечно, ради кого еще… ты до сих пор, бедная моя дочь, пребываешь в уверенности, что все в этом мире делается исключительно ради тебя. Спроси его.
– О чем?
– О том, что на самом деле нужно ему в Париже, спроси так, чтобы ответил правду, дорогая моя. А когда услышишь ее, подумай, кому ты сохранишь верность.
И матушка отвернулась, показывая, что беседа эта закончена.
Маргарита вышла из ее покоев на ослабевших ногах. Она твердила себе, что все сказанное матушкой сказано единственно для того, чтобы отвратить Маргариту от Бонифаса, что сие – лишь яд, которому нельзя поддаваться, но…
Теперь каждая встреча была отравлена им.
Сад.
Покои… собственные Маргариты и чьи-то еще… просто темная комнатушка, грязная до того, что после Маргарите приходится очищать платье и волосы от паутины… и снова сад… прогулка, почти чинная, рука об руку… взгляд его восхищенный.
И шепоток матери.
– Ради тебя? – Она смеется над наивностью Маргариты, над ее готовностью броситься в объятия к тому, кто поманит ее призраком любви.
И хотелось кричать. Заткнуть уши.
Отринуть все обязательства королевской крови…
– Что с тобой, любовь моя? – Перемена в ее настроении, которую Маргарита всячески пыталась скрыть, не осталась незамеченной.
– Ничего.
– Ложь. – Бонифас коснулся щеки. – Тебе не идет ложь. Она туманит твой лик.
Собственный его был ясен. И следовало ли из этого, что ей Бонифас не лгал?
Матушка ошиблась.
Могла же она, в конце-то концов, ошибиться?
– Ты печалишься о брате?
– Да. – Маргарита с радостью ухватилась за этот приличный предлог. Именно в этом беда. Она печалится о брате, о бедном Карле, который прежде, случалось, был добр к ней. Добрее прочих.