Разбитое сердце королевы Марго

Лесина Екатерина

– Не жалей ни о чем…

Она покинула его на рассвете, а утром, едва приведя себя в вид подобающий, направилась к матери.

– Пообещайте, что сохраните ему жизнь. – Маргарита была бледна, но держалась прямо, чем немало порадовала Екатерину, которой представлялось, что в дочери ее нет и капли гордости. – Пообещайте, и я расскажу вам все…

Екатерина Медичи ответила:

– Обещаю,

что его не станут обвинять в заговоре против короны…

В конце концов, при должном умении всегда найдется повод обвинить Ла Моля, который, признаться, весьма раздражал королеву-мать. И отнюдь не нелепая любовная связь была тому причиной, а вольность, с которой Ла Моль позволял себе держаться, почти вызывающая прямота его, презрение, пусть и тщательно скрываемое – он все же не был столь безумен, чтобы прямо презирать королеву, – но все ж ощутимое.

– Говори, – разрешила Екатерина, и Маргарита заговорила.

Она называла имена, те, которые слышала от Ла Моля, платя жизнями этих людей за собственное счастье. Впрочем, она не обманывалась в том, что отныне не будет счастлива.

Бонифас не простит.

Но хотя бы останется жив. А она, Маргарита, будет помнить о нем вечно… или столько, сколько продлится человеческий ее век. И быть может, после смерти, за пределом, где обретаются души раскаявшихся грешников, она сумеет встретить его и объяснить…

– Иди, – дозволила матушка. – И будь у себя. Я рада, Маргарита, что ты приняла верное решение. И твой брат будет тобой доволен.

Его довольство стоило немногого, но Маргарита предала не ради него, но…

Она оставалась у себя весь день, и следующий, и день спустя. Она, позабыв обо всех удовольствиях, которым прежде предавалась самозабвенно, заглушая пустоту собственной жизни, теперь молилась во спасение души, собственной ли, запятнанной грехом предательства, пусть и совершенного во имя преданности, чужой ли…

И лишь неделю спустя Маргарита узнала, что и его арестовали.

Сердце оборвалось.

И остыло, то, другое, золотое, которое она носила, согревая теплом собственного тела. И это сердце было единственным, что давало ей силы жить дальше.

Она спрятала его под одеждой, не без оснований опасаясь, что ее лишат и этой малой радости, найдя тому некую, несомненно, важную причину. И сейчас, коснувшись металла, который был удивительно холоден, Маргарита вздохнула: стоило ли верить слову матушки? Сколько раз случалось ей лгать…

Но, быть может, произошла ошибка?

Или же матушка решила преподать Ла Молю урок?

А после

король указом своим, волей, помилует его? Сошлет, но помилует… Маргарита почти поверила в это, однако она не могла и дальше жить в неведении, а потому сделала единственное, что было в ее силах: нанесла матушке новый визит. Екатерина приняла дочь без особой охоты, поскольку не была расположена ни к беседе, ни к упрекам, которые, как ей представлялось, последуют всенепременно.

Но Маргарита приветствовала матушку поклоном.

Лицо ее было бледно, однако, сколь Екатерина ни вглядывалась в него, не сумела различить следов слез.

– Дозволено ли мне будет, матушка, напомнить вам о том обещании, которое вы мне дали? – спросила она тоном холодным, какового никогда прежде себе не позволяла. – Не вы ли говорили мне, что сохраните Ла Молю жизнь, а ныне я, к превеликому своему огорчению, узнала, что был он задержан и осужден…

Маргарита замолчала.

Она сумела и выстоять, и выдержать холодный изучающий взгляд женщины, ее матери, хотя и была ей чужда настолько, насколько один человек может быть чужд другому. И жабьи губы скривились, а на полном лице Екатерины появилась гримаса презрения.

– Как ты можешь обвинять меня в том, что я нарушила клятву? – Голос ее был скрипуч, неприятен. – Я обещала тебе, что любовника твоего не обвинят в заговоре… и я сдержала слово.

– Тогда в чем его обвиняют?

– В желании причинить вред королю. – Екатерина поднялась, что требовало от нее немалых сил. – Он, испытывая ненависть к своему королю и сюзерену, а тако же будучи человеком, не чуждым искусства искусств [7] , совершил то, что противно самой сути человеческой. Он отступился от веры. И у проклятого Козимо приобрел восковую фигуру короля, над которой читал заклятия, тыкал в нее раскаленными иглами, держал над пламенем свечи, отчего твой дорогой брат испытывал невообразимые мучения…

7

Искусством искусств называли магию.

– Неправда!

Маргарита побледнела.

Он не мог… ее Бонифас не мог!

Все ложь… матушка просто отыскала способ нарушить собственное слово, не нарушая его… простила заговор, но не это…

– Суд признал его виновным.

– А он…

– Упрямо отрицает очевидное. – Матушка покачала головой, будто сожалея о такой неуступчивости.