Ратоборцы

Воронова Влада

— Да, посланница. Опять. Именно поэтому и началось новое расследование. Пристрастившихся к зелью нашли всех, а вот поставщика… Теперь всё сделано хитрее, использовали обменный камень. Помните, ли-Маннук, лет триста назад такие использовали для торговли с человеками? Только теперь он заряжен не честным товаром, а наркотой — положишь на него серебро, отворачиваешься, считаешь до пяти, поворачиваешься, а на камне уже не серебро, а доза. Камень уничтожили, но были ли он единственным?

— Удалось установить, кто его заряжал?

— Хелефайя-лайто. Больше ничего.

— Страшно, — сказала Лаурин.

— Очень, —

согласилась целительница. — Ну а теперь иди.

Целительница проводила девушку взглядом, вышла из-за дерева к Дариэлю.

— Словоблюститель, — сказала она, — помогите мне, пожалуйста.

* * *

Поляна и впрямь оказалась хороша. Такая милая и уютная, что на душе посветлело. Славян достал из кармана складной пластиковый стаканчик, попробовал воду. Обыкновенная минералка с характерным кисловато-солоноватым привкусом, но пить можно, зимой особенно — очень тёплая, как в бане, Славян не удержался, ополоснул-погрел озябшие руки.

Обе дороги подходили к холму с боков, и его восточную сторону Славян не видел. А посмотреть, наверное, стоит. С западной стороны снежноцветка чахлая и редкая, а с восточной должна быть погуще.

Славян поднялся на холм по специально вырубленным и вымощенным небольшими булыжниками ступеням и увидел сидящего на корточках хелефайю-дарко. Судя по причёске с одной заколкой — мужчину, длинные волосы густой завесой скрыли лицо. Одет в тайлонир — походную одежду. Нет, походная одежда — тайлонур, а тайлонир — ночная рубашка с халатом тремя размерами больше нужного, излюбленный их наряд. Маленьким кинжальчиком с узким лезвием дарко срезал тоненькие, но прочные как альпинистская верёвка стебли цветов, складывал в корзинку. Полную уже накосил, ушехлоп трудолюбивый.

— Изначалие в помощь, — пожелал Славян.

Хелефайя подскочил как ужаленный, выставил для обороны кукольный ножичек. Раззяве и на ум не легло, что чужак может придти не со стороны деревни, а по быстрой тропе.

— Ух ты, великий воин, гроза бурьянных зарослей! — восхитился Славян. — Если бы я хотел, уже три раза тебе, тютяке, башку снёс. Убирай зубочистку, только и годиться, что цветочки стричь.

— Славян… — дарко выронил кинжал, отступил. Уши то поворачивались верхушками к лицу, то отворачивались к затылку.

— Привет, — автоматически поздоровался Славян, и лишь потом не столько вспомнил, сколько сообразил, что это хелефайя с гаврского проспекта, Дариэль. — У тебя эндориенский алиир, — заметил Славян. Назвать Дариэля по имени он не рискнул, так толком ничего и не понял в их этикетных заморочках, а нарываться на разборку из-за такой мелочи, как неправильное имя, глупо. Да и не знает он никаких других имён случайного знакомого.

Дарко неотрывно смотрел на Славяна. И без того огромные карие глаза хелефайи распахнулись едва ли не на всё лицо, губы едва заметно дрогнули. Славян одновременно и смутился, и позлорадствовал: напугал парня, да ещё и высмеял. Мало того, что сверхзоркий и сверхчуткий хелефайя человека (нет, вы подумайте — человека!) прозевал, так ещё и труса спраздновал. Такое он не скоро забудет.

Извиняться глупо,

продолжать содеянное — гадко, разговор попытаться завести — так о чём со случайным знакомым, которого едва вспомнить-то смог, говорить?

— Пока. — Славян повернулся к лестнице.

— Славян, — тихонько окликнул хелефайя.

Такого кричащего шёпота, такой безнадёжной мольбы о помощи Славян не слышал никогда. Он с изумлением посмотрел на хелефайю — да что должно стрястись, чтобы так позвать?!

— Ну скажи, что я мразь, — едва слышно проговорил хелефайя. — Дай пощёчину. Только не молчи, не уходи вот так — как чужой.

Накинься на него дарко с кинжалом или начни отплясывать лезгинку, Славян растерялся бы меньше.

— Ты чего? — только и сумел сказать он.

— Славян, пред изначалием мира клянусь: я не знал… Я не знал, что у человеков может быть… такое… такая… вывороченность просто так, ни за что… Я поторопился в суждении… — голос у хелефайи дрожал и срывался, оправдания казались бессмысленными, и оттого лживыми. Он коротко, резко вздохнул и сказал с решимостью, от которой у Славяна судорожно трепыхнулось сердце, полыхнуло короткой острой болью, — редкостную дрянь сулила такая решимость: — Я виноват. Право оценить вину и воздаяние принадлежит тебе.

— Дариэль, — не понял Славян, — так ты же тогда правду сказал. А за правду не виноватят.

— Нет! Это совсем не правда!

— Правда, — жёстко ответил Славян. — Я действительно урод с ещё более уродливой наследственностью. И нечего дурь всякую накручивать! Нет здесь никакой твоей вины, и не было никогда. Ты сказал правду.

— Нет, — упрямо ответил хелефайя. — Не правда говорить тогда быть. Не вся правда. — Ему мучительно не хватало французских слов — позабылись вдруг все, верхушки ушей резко отвернулись назад, мочки — вперёд, хелефайя пробормотал что-то по-своему, взмахнул рукой в так и не оформившемся жесте. Брызнули слёзы. — Это лишь тело… Не ты… Ты — другое…

— Не плачь, — попросил Славян. Тяжело иметь дело с эльфами, настроение меняется каждую минуту, то смех, то слёзы, то ярость. И в девяти случаях из десяти не поймёшь, из-за чего.

Ну с Дариэлем-то понятно что стряслось. Сейчас главное — успокоить парня, а потом и дурь из головы можно повымести.

— Дариэль, — Славян подошёл к хелефайе, — ну что ты как ребёнок…

Дариэль вцепился ему в куртку, заплакал по-мальчишечьи — в голос, вздрагивая все телом. Славян осторожно погладил его по волосам, досчитал до двадцати пяти, давая хелефайе выплакаться, потом оторвал от плеча и сунул под нос зеркало связи.

— А теперь посмотри на себя: зарёванный, чумазый. (На лбу и правой щеке у Дариэля грязные полосы, вроде бы земля). Вымазаться-то когда успел? Пойдём, умоешься. Носовой платок есть?

— Есть, — хлюпнул носом Дариэль.

Славян убрал зеркало, пошёл к водопадику. Хелефайя поплёлся следом.

В горле пересохло. Славян дождался, когда Дариэль умоется, достал стаканчик.

— Славян, — Дариэль ополоснул руки, — ты выпьешь из моих ладоней?

В первое мгновение Славян не понял — зачем, когда посуда есть? К счастью, хватило ума прикусить язык, не задавать тупоголовых вопросов. Понять смысл жеста тоже — знак доверия, примирения. Знак того, что у Славяна нет к Дариэлю ни вражды, ни обиды.