Расул Гамзатов
Шрифт:
Долгие годы свои мысли, раздумья и наблюдения я заносил в тетрадь. Я думал, что они мне пригодятся потом, когда я буду писать большие поэмы. Но потом, когда я всё перечитал, то понял: зачем писать поэмы, когда эти отрывки живут как самостоятельные произведения!
Восьмистишия и четверостишия — это не традиционно аварский стих, как некоторые хотят представить. Но в каждом стихотворении бывают особенно запоминающиеся две, четыре или восемь строк. И мои “Письмена” составлены как бы из этих запоминающихся строк придуманных, но не написанных мною стихотворений. Когда я поделился замыслом своей предстоящей книги и прочёл первые наброски, друзья сказали: да это же аварские сонеты! Действительно, по сути, по композиции и даже по теме мой замысел, показалось
Брак аварского стиха с европейским сонетом — это брак по любви, и в нём не было никакого насилия. Здесь я на своём коне и у своей калитки...
Когда Марине Цветаевой, отдавая должное её стихам, французы выражали сожаление и недовольство тем, что она пишет не свободным стихом, а в рифму, она ответила: “Разве это я пишу, народ писал и пишет рифмами”.
Так же и меня могут спросить: почему вы не пишете в рифму, а делаете главный упор на аллитерацию? И я должен ответить: разве я это делаю, это народ делает!..
При переводе, перенося формы поэзии одного языка на другой, нельзя нарушать формы и законы этого, другого языка. Я по опыту знаю, что это непременно потерпит крах. У нас уже пытались “Евгения Онегина” перевести онегинской строфой. Стих получился, а Пушкина не получилось... Поэтому для меня главное было — сохранить дух и характер сонетов. Конечно, хорошо было бы соблюсти и форму. Но ведь и погода в разных местах бывает разная!
Есть на Северном Кавказе всемирно известный артист Махмуд Эсамбаев. Он танцует танцы разных народов. Но он носит и никогда не снимает с головы свою чеченскую папаху. Пусть разнообразны мотивы моих стихов, но пусть они ходят в горской папахе».
Объяснить не значит убедить. Сонеты Расула Гамзатова оказались среди его лучших произведений, а вопрос так и остался спорным.
Жизнь, что ни день, становится короче, И кредитор наш, не смыкая глаз, Неся в своём хурджуне дни и ночи, Всё, что должны мы, взыскивает с нас. Пишу ль, любуюсь высью ли лазурной, Всему ведёт он, скряга, точный счёт, А жизнь — река, и над рекою бурной Мосты он за моей спиною жжёт. А я прошу: заимодавец грозный, Бери назад земные все дары, Лишь час свиданья с милой, час мой поздний Не обрывай внезапно до поры. Но катится моя арба с горы. Мой кредитор мольбы не слышит слёзной [138] .138
Перевод Н. Гребнева.
Гамзатова ещё не раз будут спрашивать о его новшествах в аварской поэзии. Болгарский журналист Любен Георгиев писал об одной из таких дискуссий, в которой Расул Гамзатов терпеливо объяснял, что тут к чему, но когда кто- то спросил, зачем поэт обращается к таким «старомодным жанрам», как элегия и сонет, он не выдержал:
«— Элегия не может быть старомодной, как не может быть старомодной любовь! Сонет никогда не устареет, как не устареет мысль!»
«Напоследок я замечаю, — продолжает Георгиев, — что почти при каждом разговоре (особенно на публике) Расул Гамзатов неизменно спрашивает, не переборщил ли он со своими рассуждениями, не лучше ли перейти к стихам, чтобы показать нам, что его занимало в последнее время, чему он отдавал бессонные ночи. Встреча с поэтом — это, прежде всего, встреча с его произведениями, говорил
— Было бы странно, если бы пианист, выходя на сцену, начинал рассказывать о себе и мудрствовать, вместо того чтобы играть на фортепьяно».
— Элегия — сестра Сонета, Как ты попала на Кавказ? — Сюда опального корнета Сопровождать, я помню это, Был с неба отдан мне приказ... — А какова твоя примета? Отличье в чём заключено? — Про то у Пушкина и Фета Ты мог бы выяснить давно... [139]139
Перевод Я. Козловского.
Владимир Огнёв размышлял о новаторстве в творчестве Расула Гамзатова:
«В предисловии ко второму изданию “Кавказского пленника” Пушкин писал, что успехом обязан он “верному, хотя слегка означенному, изображению Кавказа и горских нравов”. Но скорее этот успех объясняла привычно романтическая, “байроническая” складка поэмы.
Новый, “экзотический” материал (Кавказ) в привычной форме байронической поэмы и не мог не вызвать успеха: новое вино, влитое в старые мехи — самый распространённый случай широкой популярности. Но большой художник только в короткие переходные периоды попадает на подобное скрещение старого и нового. Он активно ищет новую форму. И чем крупнее дарование, тем решительнее и смелее рвёт оно стесняющие оковы...
Это закон искусства. Подвластно ему и творчество Расула Гамзатова. В начале своего творческого пути Расул, умело используя новое содержание, часто отливал его в привычные жанры традиционного аварского стиха.
Формы эти складывались из несколько усовершенствованной письменной поэзией горской народной песни.
В песнях горцев всегда присутствовало эпическое начало — балладность, элементы диалога. Теперь диалогическая форма становится важнейшей, получает развитие до развёрнутого спора.
Расул Гамзатов обогатил и развил этот приём лирически, ввёл лирический образ автора. Это изменило и форму традиционного стиха — диалога... Подобную трансформацию, качественное видоизменение претерпевают в творчестве Расула Гамзатова многие стилистические приёмы горских песен: уподобление, аллегория, параллелизм образов, авторская речь».
ФИЛЬМ «ГОРЯНКА»
О Расуле Гамзатове было снято несколько документальных фильмов, теперь настала пора художественных фильмов по его произведениям. В 1975 году «Мосфильм» начал работу над картиной «Горянка» по поэме Гамзатова. Режиссёр Ирина Поплавская сняла до этого несколько фильмов со знаменитыми актёрами. Два фильма были сняты по произведениям Чингиза Айтматова «Джамиля» и «Я — Тянь-Шань» по повести «Тополёк мой в красной косынке».
Сценарий был написан Расулом Гамзатовым при участии Ирины Поплавской и не раз переписывался. Это обычная практика в кино, когда каждый день что-то меняется. В зависимости от количества изменений в титрах фильма вместо «по поэме» может оказаться «по мотивам поэмы», иногда это идёт на пользу. Всё зависит от режиссёра. В фильме сюжет тоже был несколько изменён, в основном это касалось финала, который, в отличие от поэмы, остался открытым. Но сам сюжет, идея поэмы сохранилась — поэт звал к барьеру отжившие обычаи, калечившие судьбы и мешавшие развитию общества.