Расул Гамзатов
Шрифт:
Яков Козловский был светлым и добрым человеком. После тяжёлого ранения на войне, едва выжив, он пришёл в Литинститут на костылях и посвятил поэзии всю оставшуюся жизнь. Он и сам был замечательным поэтом.
День на смену полумраку Занялся, кровоточа. Лейтенант хрипит: — В атаку! — Автомат сорвав с плеча. Он недавно прибыл в роту: Прежние в земле лежат, На смертельную работу ПоднимавшиеСочинял Козловский и для детей. О его книжке «Весёлые приключения не только для развлечения» Сергей Михалков писал: «Вся книжка — волшебная игра в слова. Не думаешь о том, что рифмы свежи, что строки энергичны и отточены. Мастерство-то и создаёт иллюзию того, что стихи родились в весёлой игре, между прочим, и открыли трогательный мир взаимоотношений букв и слов».
Такса
И вот, Якова Козловского не стало. Сталин утверждал, что незаменимых людей нет. Но разве кто-то сможет заменить Козловского, Гребнева, Твардовского? И даже самого Сталина, нового пришествия которого многие ещё ждут.
Потеря близких друзей — всегда тяжёлое испытание. Эта печальная неизбежность, которая ожидает всех, навевала горестные мысли. Трудно было представить, что набрав знакомый номер, уже не скажешь: «Яша, приезжай, посидим!» И что Козловский тоже не позвонит, чтобы прочесть новый перевод.
Приезжая в Москву, теперь уже чаще на лечение, чем по делам творческим, он вспоминал свою студенческую жизнь и друзей, с которыми вступал в большую литературу. Их становилось всё меньше. Он жил в Москве на улице Горького, которая теперь вновь стала Тверской. Оттуда было рукой подать до Литературного института, до ЦДЛ, до Красной площади. Эти небольшие расстояния было уже трудно преодолеть. Но к памятнику Пушкину он, с одним из своих помощников, всё же приходил, сидел на скамье, смотрел на великого поэта, на влюблённых, по-прежнему назначавших здесь свидания, на детей, которые ещё не знали, по соседству с кем они резвятся. Кругом была жизнь, и поэт будто узнавал в окружавших его лицах своих однокурсников и вспоминал свои стихи, посвящённые им.
Когда-то стихи мы друг другу Читали в пылу молодом. И строфы ходили по кругу, Как будто бы чаша с вином... И часто мне снитесь не вы ли, Незримых достойные крыл, И те, кто меня позабыли, И те, кого я не забыл? Иду вдоль бульвара Тверского, Плывёт надо мною луна, И счастлив по-дружески снова Я ваши шептать имена [197] .Сохранилось много фотографий Расула Гамзатова, было написано немало замечательных портретов.
197
Перевод
ПОТЕРЯННОЕ, УТРАЧЕННОЕ, НЕИЗДАННОЕ
198
Перевод Ш. Казиева.
Расул Гамзатов продолжал творить. Что-то переводилось, что-то публиковалось в аварском оригинале, многое так и оставалось на писательском столе. Бумаг на нём становилось так много, что с трудом удавалось найти даже написанное недавно.
Порой поэт обращался к своим архивам, перечитывал неизданное, незаконченное. Старые рукописи опять ложились на стол, когда вспоминались чувства, запахи, звуки, краски, оживали образы... Вдруг рождались новые строки, и всё начиналось заново. Как у Пушкина:
И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы лёгкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута — и стихи свободно потекут.Вместо ненайденного давнего стихотворения появлялось новое.
«Он создавал очень много, помнил на память, но вот хранить не умел, — вспоминала Салихат Гамзатова. — К большому сожалению, неаккуратно относился он и к своим рукописям и к архиву. Конечно, сохранением занималась мама, но что-то он даже потерял, переезжая из Махачкалы в Москву и обратно».
Многое из некогда написанного он никак не мог отыскать. Ему не хотелось думать, что это утрачено безвозвратно. Он не терял надежды найти главную пропажу — рукопись третьей книги «Моего Дагестана», искал снова и снова, но найти её так и не удалось.
О своей рассеянности он писал в том же «Моем Дагестане», в его опубликованной части:
«Теперь меня знают в ауле как поэта Расула Гамзатова. А было время, знали как растяпу и неряху. Я делал одно, а думал в это время о чём-нибудь другом. И получалось, что рубашку я надевал задом наперёд, пуговицы у пальто застёгивал неправильно, да так и выходил на улицу...»
Не раз предпринимал он и попытки систематизировать своё творчество, свои первые рукописи, разложить по датам и папкам... Но как разложить биение сердца, чувства, ощущения неосязаемого? Поэтическая канцелярия ему не давалась.
Неизданного оставалось немало. Но рукописями, удачными или не очень, он дорожил, ведь каждая из них была частью его жизни и за каждой вставали воспоминания.
Критик Камал Абуков видел в этом особую закономерность творческого процесса: «И потому, может, не стоит отчаиваться, ибо не сделано одно, зато сделано другое! А в принципе, кто из творцов ушёл и уйдёт, воплотив, реализовав всё задуманное?..»