Рассвет

Плейн Белва

— Кто вас интересует? Сеговия? Брим? У нас есть по нескольку пластинок с записями каждого из них, и мы можем заказать любую пластинку, какая вам нужна, если у нас ее нет. Вы ищете что-то конкретное?

— Нет, я плохо разбираюсь в гитаре.

— Зато у вас, наверное, богатейшая в стране коллекция пластинок с фортепьянной музыкой. — Продавец улыбнулся. — Уж не думаете ли вы заняться гитарой вместо рояля?

Лаура улыбнулась в ответ, подумав: «Странно, люди всегда стремятся вставить в любой разговор какую-нибудь

милую, шутливую, ничего не значащую реплику. Всем это свойственно».

— Вряд ли. Просто я на днях разговаривала с одним знакомым, и после этого разговора у меня появилось желание послушать гитару.

И это не было ложью. Недавно она услышала по радио в машине концерт для флейты и сразу же пошла и купила пластинку с записью Джеймса Гэлвея. На этот раз захотелось послушать гитару, только и всего.

Вернувшись домой, она поставила пластинку: Сеговия исполнял «Гранаду» и «Севилью». В комнате было прохладно. Солнце к этому времени перекочевало в другую часть неба, откуда солнечные лучи не могли проникнуть в комнату через крону росшего у дома платана. В этой прохладе звучала музыка. Звуки танцевали и пели; они рождали представление о ручейке, журчащем в мавританском саду, пышных, развевающихся юбках, кастаньетах, влюбленном, изливающем свои чувства в серенаде.

«Это как огонь в крови» — сказал он.

Да, так оно и было. Лаура откинулась в кресле и закрыла глаза.

Хлопнула задняя дверь. Вошел Бэд, вытирая вспотевший лоб.

— Ну и жарища! А это что за какофония, черт возьми? Ее на ступеньках было слышно.

— Мне нравится, — ответила она и, встав, нажала кнопку «стоп».

— Не нужно было этого делать. Разве я попросил выключить пластинку? Если тебе нравится, слушай на здоровье. Мне она может и не нравиться, но ты тоже как-никак живешь в этом доме.

Она тут же устыдилась.

— Да, Бог с ней. Не так это и важно. Где Том?

— Сейчас придет. Дел сегодня было по горло, какой-то сумасшедший дом. И не подумаешь — в такую-то жару. Том трудился как вол. Я ему сказал, что был бы рад заиметь еще парочку таких работников. Как Тимми?

— Неплохо. Читал, потом пришли его друзья и они играли в настольные игры. Он почти не кашлял. Я соберу на стол, пока ты будешь принимать душ.

Зазвонил телефон. Лаура подняла трубку аппарата, стоявшего на кухне. Голос, ставший знакомым, произнес ее имя.

— Лаура? Надеюсь, Тимми стало лучше?

— Да, спасибо. Маргарет?

— Ох, простите. Я нервничаю, поэтому и не назвалась сразу. Да, это Маргарет. Маргарет Кроуфильд.

Лауре показалось, что сердце у нее упало в буквальном смысле этого слова, опустилось куда-то к животу. Этот голос был подобен присутствию живого человека в ее кухне, он напоминал, что он теперь является частью этого дома и этой семьи, что он никогда и никуда не исчезнет. Господи, если бы эти люди уехали куда-нибудь.

Но голос

был умоляющим, он дрожал.

— Я не вовремя? Я вас оторвала от чего-то?

— Нет, нет, ничего. Признательна вам за ваше беспокойство о Тимми.

— Мы знаем, что в этот раз было совсем плохо. Ральфу не нужно было объяснять нам, что случилось. Нам это знакомо.

— Да, — слабым голосом ответила Лаура. «Мой второй сын. Питер Кроуфильд, мой второй сын».

— Ральф сказал, что он звонил несколько раз, разговаривал с Томом. Как вы думаете… Сказать по правде, я надеялась, что Том снимет трубку. Как вы думаете… Вы не попросите его поговорить со мной? Он дома?

Лауре не нужно было спрашивать. Она и так знала, что Том не будет разговаривать с Маргарет. Проще было бы сказать, что его нет, но она не могла этого сделать.

— Я позову его, — сказала она.

Маргарет, видимо, уловила нерешительность в ее голосе и принялась торопливо объяснять:

— Мы послали ему книгу по астрономии. Артур подумал, что это могло бы стать темой для разговора. Я не знаю…

Лаура, думая про себя, что Маргарет так же близка к слезам, как и она сама, быстро проговорила:

— Не кладите трубку. Я попробую найти его. Том с Бэдом были в библиотеке. Оба стояли рядом с телефоном.

— Не трудись спрашивать, — сразу же заявил Бэд. — Я знаю, кто это. Я снял трубку одновременно с тобой.

Поджатые губы Тома и его поза — он стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, — выражали упрямство.

«Если бы эта женщина отступилась», — снова подумала Лаура. Однако вслух она умоляюще сказала:

— Пожалуйста. Всего несколько слов, Том. Ты не можешь вечно избегать ее. Кому-то нужно уступить.

— Пусть она и уступает, — ответил вместо Тома Бэд. — Какая же она настырная. Типичная для евреев черта. Они никогда ни от чего не отступятся.

— Поставь себя на ее место, Бэд. Имей жалость!

— Жалость! К кому? К паре мошенников, которые вторглись в нашу жизнь, заморочив нам голову своей ловко придуманной историей, и хочет отнять у нас Тома? Если бы убийство не каралось законом, я знаю, что бы я сделал. Взял бы пистолет и… и… — Бэд замолчал, прокричав последние слова во всю мощь своего голоса.

Лаура возмущенно предупредила:

— Что ты орешь. Она может услышать. Закрой дверь, Тимми.

Мальчик, услышав шум, прибежал из своей комнаты и теперь потребовал, чтобы ему объяснили, в чем дело.

— Это те люди, — ответил Том. — Она хочет поговорить со мной, а я не хочу. Мама тоже хочет, чтобы я поговорил с ней, но я все равно не буду. Мне очень жаль, ма, но я не могу. Тебе не понять. Я не могу.

Лаура положила руку на плечо сына и, подняв голову, — какой же он все-таки высокий — посмотрела ему в лицо — сердитое, испуганное и печальное лицо.