Рассвет
Шрифт:
Не зная, чем заняться, она обвела взглядом комнату — угловые диваны, яркие пятна абстрактных картин, приглушенные тона книжных переплетов на полках, занимавших большую часть стен. Все отполировано, пропылесосено, отовсюду стерта пыль.
Ее мысли сделали неожиданный скачок.
— Ральф говорит, у них красивый дом, очень старый, полный антиквариата. Он говорит, Пайге — это ее линия — жили там еще до революции. Должно быть хорошо жить в месте, где до тебя жили многие поколения твоей семьи.
— «До революции», — спокойно возразил Артур, — это немногим
— Ну, это уж слишком глубокая старина. Я имела в виду один из этих домов времен Конфедерации с высокими потолками и двойными лестницами.
— Конфедерация — это не твое прошлое. Будь довольна своим новым домом.
— Артур, я и довольна. Я хотела сказать… — Она прикусила губу. Они оба были взвинчены, а в таком состоянии легко наговорить лишнего. Она перевела взгляд на обеденный стол.
— Там хватит еды на двадцать человек, если тебя это беспокоит, — заверил Артур, проследив направление ее взгляда.
— Знаю, но им предстоит проехать больше сотни миль. Они, наверное, выехали рано, успеют проголодаться.
А может и нет. В конце концов, она ничего о них не знала — ни о Томе, ни о его… матери. Мысли ее приняли новое направление. «Если я смогу вынести это, значит я смогу вынести все что угодно», — подумала она и тут же приказала себе: «Думай о ленче — куриный салат, фрукты, миндальное печенье по маминому рецепту».
— По телефону с ней было приятно разговаривать, — сказала она, хотя уже раз десять рассказывала семье об этом звонке. — Я бы с удовольствием сама к ним поехала, но она ясно дала понять, что будет лучше, если они приедут к нам. Муж очень расстроен, сказала она.
— Расстроен, — фыркнул Артур. — Ральф в конце концов признался. Райс в ярости от того, что мы евреи.
— Знаю. Поэтому он и не приедет. Только она и мальчик.
Маргарет посмотрела на мужа. На его лице отразилась боль, которую он пытался скрыть. Наверное, подобную борьбу отражало и ее собственное лицо.
Услышав фамилию Райс, Холли подняла голову от кроссворда.
— И это предположительно мой брат. Твердолобый фанатик. Мой брат, — она покраснела от возмущения. — Вы можете такому поверить?
— Холли, не надо, — предостерегающе сказала Маргарет.
— Я ничего не могу с собой поделать. Мне очень жаль. Но то, что я слышала об этой группе в университете штата, настолько ужасно, что…
— Хватит, — скомандовал Артур. — Мы и так расстроены, жестоко расстраивать нас еще больше. И не говори «предположительно». Он твой брат, и мы должны принять и любить его, — голос у него сорвался.
— Хорошо, пап. Все что я хочу сказать: вся эта история — сплошное безумие. Из-за нее я чувствую себя предательницей по отношению к Питеру. Мой брат Питер, а не этот Том.
— Холли, не надо, — повторила Маргарет. Наступило молчание. Часы на камине — старинные часы с циферблатом в виде лица-луны — заворчали и начали отбивать время. Полдень. Они приедут с минуты на минуту. Взгляд
«Я должна помнить, — подумала она, — что Лаура Райс испытывает те же чувства, что и я: страх, гнев, сожаление, чувство утраты. Ей даже хуже: у нее было два больных ребенка, и один, которого она даже не знала, умер. Теперь она так и не узнает его, а у меня, по крайней мере, появилась возможность узнать собственного сына. Она наверняка будет спрашивать о Питере, и я должна рассказать ей все без утайки: о выпадении прямой кишки, когда ему было всего два года, о пневмонии, бесконечных кризисах и о его смерти. Смогу ли я это сделать?»
Холли, стоявшая у окна, отодвинув штору, сообщила:
— По улице едет машина, очень медленно, будто пассажиры ищут номер дома.
— Отойди от окна, — велела Маргарет, — подсматривать неприлично.
Холли опустила штору, но продолжала глядеть в щелку.
— Да, это они. Она за рулем. Это «мерседес». Мужа нет. Они выходят из машины, поднимаются по ступенькам. Она высокая, светловолосая, симпатичная. Он…
Прозвенел звонок.
Они выехали из дома вскоре после девяти, добрались до автострады в потоке медленно ползущего утреннего транспорта и теперь направлялись на восток, навстречу солнцу. Безо всяких объяснений Лаура села за руль. Обычно, снисходя к мужскому самолюбию Тома, она предоставляла ему право вести эту прекрасную машину, но сегодня была слишком напряжена и роль пассажира ее не устраивала. Ей было необходимо сконцентрировать на чем-то внимание, чтобы отвлечься от мыслей о том, куда они едут.
Красный шар солнца предвещал жаркий день. Раньше ей никогда не приходило в голову, насколько наше восприятие природы связано с настроением. Будь она в радостном настроении, это красное солнце могло бы напомнить яркий воздушный шар, плывущий по небу, но сегодня оно показалось ей раскаленным углем, зловещим и мрачным.
Сердце у нее болело за Тома. Он молчал всю дорогу, уставившись на ровную ленту шоссе, вдоль которой при приближении к городу замелькали узкие аллеи, многоэкранные автокинотеатры, универмаги с выставленными в витринах современными претенциозными товарами.
Вскоре потянулись окраинные районы города, о чем свидетельствовала смена пейзажа: вдоль шоссе возвышались новые многоэтажные здания офисов — узкие продолговатые стеклянные коробки. Они проехали по городу, сделали неверный поворот, вернулись обратно и наконец попали в нужный им окраинный район на другом конце, тоже совсем новый: даже деревья здесь были еще молодыми саженцами.
— Мы почти приехали, — сказала Лаура. Во рту у нее пересохло, а руки покрылись холодным потом.
— Мы пожалеем об этом, мам. Это серьезная ошибка.