Рассказы
Шрифт:
С Яковом Гришка познакомился много лет назад при обстоятельствах для Яшки безрадостных, впрочем, Яшке в его положении глубоко безразличных. Ко времени знакомства их Яков Фенкенштейн уже пару раз допивался до белой горячки. Из университета, в котором он преподавал большую часть своей жизни, его уволили за пьянку. И еще за какую-то скандальную историю. Кажется, он обозвал декана философского факультета, даму самых строгих правил, грязной потаскухой. Он влез в долги, которые не в состоянии был оплатить. Его вот-вот должны были выставить из квартиры, которую он больше не мог содержать. К тому же соседи, все люди уважаемые, каждую неделю клепали жалобы в домоуправление о том, что господин писатель ведет себя возмутительно и голым выходит курить на лестничную площадку. Риэлтеры у его квартиры так и вились. Яков на риэлтеров плевал в буквальном смысле. Чуть приоткрыв дверь. И отвратительно ухмыляясь. Так же он поступал со старухами соседками, которые требовали, чтобы он прекратил поджигать свои рукописи у них под дверью и участковым милиционером, явившимся по поручению домоуправления. Обстановка накалилась до предела, когда дворник увидал, как Яшка ссыт с чердака на тротуар. В воздухе
Дверь Гришке открыл печальный человек в пижамных фланелевых штанах и дождевике. И это в августе месяце, когда на улице стояла невыносимая жара. Яков Фенкенштейн отчего-то в Гришку не плюнул, хоть и собирался. Он подозрительно осмотрел Гришку и, не здороваясь, протянул ему бутылку водки. Гришка подумал мгновение, взял бутылку и сделал здоровенный глоток. Яшка одобрительно кивнул и пригласил Гришку войти.
Яков Фенкенштейн когда-то преподавал современную литературу в университете и писал недурные стихи. Был он человеком мягким, быть может, чрезмерно мягким. Жену свою, с которой счастливо прожил он двадцать пять лет, любил безмерно. В один прекрасный день жена Яшкина, женщина порядочная, пошла в гастроном за куриными потрохами, и не вернулась. Яшка чуть с ума не сошел. Он искал ее повсюду, звонил друзьям, в больницы, морги и частные сыскные бюро. Наконец, молодой сержант, смущенно улыбаясь, сказал Яшке, что жена его много лет состояла в любовной связи с неким торговцем пылесосами и в настоящее время с вышеуказанным господином проживает в Бразилии. Гришке она шлет теплый привет и просит впредь ее не беспокоить. Яшка от удивления запил и пил безостановочно до сих пор. Сын Яшкин, дипломат, жил отдельно и волновали его не столько родительские дрязги, сколько собственная репутация. Потому он время от времени таскал Яшку к наркологам и раз в месяц присылал девицу с лицом учительницы начальных классов, разгрести грязь в Яшкиной квартире. Из клиники Яшка выходил помолодевшим и довольным, и тут же принимался за старое. Учительницу начальных классов он не пускал на порог. Сам Яшка уборкой не занимался и в лучшие свои годы. Утюга он боялся с детства. С тех пор, как утюг этот упал на него вместе с гладильной доской, дедушкиными костылями и новогодней елкой. Единственная в его жизни попытка включить посудомоечную машину закончилась тем, что он обесточил весь район. Пылесос он разнес на мелкие кусочки сразу же после беседы с молодым сержантом. По понятным причинам. Так что квартира его была завалена по колено окурками, пустыми консервными банками, разодранными журналами и битыми тарелками. Сам Яшка все это время ходил в пижаме и дождевике, тех самых, в которых он побежал искать свою жену. Чтобы выразить презрение свое к ней, он мочился на ковер в гостиной. Который подарил ей на день рождение. Спустя два года сын Яшкин перебрался в какую-то африканскую страну и в анкетах писал, что отец его погиб в автомобильной катастрофе.
Гришка, приехав Яшкину квартиру оценивать, выпил с ним бутылку водки. После чего оплатил все Яшкины долги, отказался от сделки и обрел весьма сомнительного приятеля. Зная, что Гента не одобрит это его знакомство, он, тайком, отпустив шофера, ходил с Яшкой в рюмочную на соседней улице. Есть пирожки с капустой и пить дешевое пиво.
Целую вечность Гришка тарабанит в Яшкину дверь. Гришка слышит, как Яшка шаркает по коридору, как он дышит за дверью. Но двери не открывает. Последнее время Яшка стал осторожен. Старухи соседки явно злоумышляют против него. По ночам они шушукаются под Яшкиной дверью, а иногда даже у Яшки на кухне, куда, видимо, забираются по водосточной трубе. Забавы для восьмидесяти пятилетних старушек, прямо скажем, странные. Но Яшка странности этой упрямо не замечает. Он пытался отомстить старухам, забрасывая им на балкон пустые бутылки. Но старые ведьмы шушукались теперь у Яшки прямо в спальне. Наконец дверь открывается, и беззубый старикан в пижамных фланелевых штанах и рваном дождевике подозрительно осматривает Гришку. В руках у него бутылка водки, которую он, внимательно Гришку оглядев, тут же, не здороваясь, Гришке протягивает. Гришка смотрит на бутылку с сомнением. Сердце его вдруг замирает. Ненадолго. А потом пускается вскачь без всякого порядка и разумения. Гришка хочет нашарить в кармане таблетки, икает и пытается пристроиться на полу у Яшкиной двери. Яшка, на собственном организме изучивший целительные свойства обыкновенного медицинского спирта, сует Гришке бутылку. Гришка не раздумывает. Он вдруг понимает со всей отчетливостью, что раздумывать у него времени больше нет. Он делает здоровенный глоток и, громко икая, предлагает Яшке прокатиться до моря и обратно. Два дня. Не больше. Яшка, почесываясь, соглашается. Без особой радости. Ему не хочется тащиться к морю. Но и Гришке отказывать не хочется. А Гришка панически боится умереть по дороге. В одиночестве. И ему, кажется, больше некого просить поехать с ним к Фриделе. Он не знает ни одной души в целом городе, которая не попытается тут же упечь его обратно в одноместный этот склеп со всеми удобствами, где он будет задыхаться в стерильной чистоте, где встреча с банальным стрептококком — преступление, за которое увольняют половину мед персонала, где справлять нужду приходится на глазах у юных девиц, столь развращенных, что они бесцеремонно стягивают штаны с немолодого мужчины и даже не краснеют. Где он должен будет дожидаться, когда врачи, рассматривая бесконечные полотна электрокардиограмм его, отвернуться, наконец, и позволят спокойно ему умереть. Он не знает ни одной души в целом городе, которая не скажет, что это разумное решение, и что там о нем хорошо позаботятся. Ни одной души в целом городе, кроме этого вот беззубого старика, с которым последние лет десять он тайком выпивал в рюмочной на соседней улице. Яшка, кажется, единственный человек, которому насрать на его
Таксист, увидев Яшку, присвистывает, включает кондиционер, брызгает из баллончика освежителя воздуха и требует тройную плату. Гришка не спорит. Машина мчит их по ночному городу. Гришке до мелочей знакомому городу. И город этот, торжественный и важный, как будто бы застывший в ожидании великого смотрителя, город этот вдруг теряет свои очертания, размягчается и проходит сквозь Гришку, сделавшись дрожащим фантомом. Незнакомого города. Водитель бубнит о том, как тяжело крутиться в большом городе, о том, что цены на бензин грабительские. Яшка храпит и нещадно воняет. Гришка чувствует дыхание города за своей спиной. И не понимает, что делал в этом чужом городе все эти годы. Еще меньше он понимает, что делает теперь. Семидесяти трех летний старик с тромбами в сердце, бутылкой водки и пьяницей под боком мчится он сквозь ночной незнакомый город.
В самолете стюардесса заботлива так чрезмерно, так часто поправляет Гришкин плед и предлагает воды, что Гришка начинает верить — с ним не все в порядке. Чтобы отвлечься, он пробует сосчитать пульс. На тридцати пяти сбивается и решает, что дело это пустое. Сердце то колотится как сумасшедшее, то вдруг останавливается. Ненадолго, конечно, но все равно неприятно. Как если бы сердцу этому вздумалось вдруг жить собственной своей жизнью, от Гришки независимой. И даже, можно сказать, Гришкиной жизни вопреки. Яшка дрыхнет. Гришка расталкивает его и заставляет выслушать десяток историй о любовных делишках Гришкиных родственников. О Гришкиной прабабке, редкой красавице, сбежавшей с цыганским бароном, о двоюродном брате, картежнике и шулере, соблазнившем дочь начальника жандармерии. Яшка зевает. Стюардесса каждые пять минут спрашивает, не понадобилось ли Гришке чего-нибудь. Каждое мгновение приближает Гришку к Фриделе.
Самуил. Так звали водителя замызганного оранжевого пикапа, забитого тряпьем, газетами, пустыми бутылками. Гришка втиснулся между Яшкой, которому пришлось держать на коленях треснутую гитару и огромным баулом, доверху набитым женскими шерстяными колготками. Пикапу этому лет было не меньше чем Гришке. При том Гришка сохранился заметно лучше. И это несмотря на астму, ревматизм и гипертонические кризы. Пикап хрипел, скулил, и не хотел заводиться. Самуил, горбун в огромной соломенной шляпе, едва влезающей в кабину, обклеенную изнутри постерами с голыми красотками, похоже, никуда не торопился. Он хихикал и рассказывал, как в наше время трудно найти умелую проститутку. Гришка хотел было выбраться наружу, перевернул баул, колготки вывалились на дорогу, под дождь. Самуил, причитая, выскочил и принялся упихивать их обратно. Дождь лил как из ведра. В округе не было не души. Пока Гришка с Яшкой под ручку, пошатываясь, дотащились до стоянки, все такси успели разобрать. В аэропорт этот самолет прилетал один раз в день. Так что найти другую машину в такой ливень было делом немыслимым.
Гришка уселся насколько можно удобно и закурил первую за последние двадцать лет сигарету. Сердце его заколотилось как сумасшедшее. Пикап дернулся и пополз по разбитой дороге над морем. Яшка храпел. Самуил достал из бардачка помятый конверт и протягивал Гришке по одной фотографии девиц, плечистых и толстых, пялящихся с фотографий этих круглыми бессмысленными глазами. Гришка отупело разглядывал девиц. Самуил нахваливал свой товар. Он размахивал руками так, что машину их запросто выносило на встречную полосу. К счастью своему, Гришка не знал, что был Самуил чудовищно близорук, что только из чистого франтовства никогда не носил он очков. О том, что у допотопного пикапа по временам отказывали тормоза, Гришка тоже не знал. Гришка вдохнул из баллончика астмопента, и закурил еще одну сигарету. Сердце его на мгновение замерло совершенно. Гришка ойкнул. Самуил достал из бардачка фотографию пятнадцатилетней красотки в бикини. Яшка ворчал во сне. Дождь лил как из ведра. Каждое мгновение приближало Гришку к Фриделе.
Они ехали вечность. Время словно застыло. Гришка смотрел на часы, тряс их, подносил к уху. Часы тикали исправно. Но стрелка застряла на четверти второго. Они ехали целую вечность. Дважды мотор глох. Самуил, причитая, выбирался под дождь и возился с мотором. Потом возвращался, перемазанный маслом, и они ехали дальше по теперь уже грунтовой дороге. Яшка просыпался, ворчал что-то нечленораздельное и засыпал опять. Когда Самуил достал из бардачка фотографию пятнадцатилетний красотки в бикини, сердце Гришкино, скакнув, замерло и начал Гришка валиться в темноту. Пришел он в себя от Яшкиного крика. Яшка орал ему в ухо, что он, Гришка, сукин сын, не сдохнет посреди дороги. Самуил голосил и хотел везти Гришку в больницу. Но Гришка Майер был не дурак, и понимал что к чему. Потому он прохрипел, чтобы Самуил не выл и вез его прямиком в пансион мадам Фриделе.
В три часа пополудни замызганный оранжевый пикап остановился у пансиона мадам Фриделе. Самуил выскочил из пикапа и носился вокруг. Толку от него не было никакого. Яшка выбрался из пикапа, уронив баул, так что колготки опять вывалились под дождь, и пытался вытащить Гришку. Гришка упрямо закатывал глаза, хрипел и валился набок. Яшка с трудом дотащил его до ближайшей скамейки во дворе самого дорого пансиона на побережье. Самуил скакал вокруг и голосил без умолка. Постояльцы пансиона выбежали поглазеть на явление, явно обещавшее стать событием в скучной их жизни на побережье.
— Позовите Фриду, — хрипел Гришка, ненадолго оживившись.
Увидеть Фриделе Гришка уже не сумел. Садовая скамейка, обступившие ее постояльцы пансиона, перепуганное Яшкино лицо покачивались и расплывались, оставляя Гришку в темноте, в одиночестве. Он только почувствовал прикосновение, едва ощутимое прикосновение.
— Фриделе, любовь моя, — прохрипел Гришка.
Фриделе ничему в этом мире не удивлялась с тех пор, как двадцать пять лет назад, случайно зайдя в кухню, обнаружила мужа своего привязанным к плите, и повариху их Лидию, выделывающую с ним такие номера, что и во сне не приснится. И это притом, что муж ее, как считала Фриделе, давно потерял интерес к женщинам. Так что Фрида, ничуть Гришкиным бредням не удивившись, поцеловала его в лоб и побежала за доктором.