Рассказы

Тербер Джеймс

Воцарилась тяжелая и мучительная тишина. Смурч поднял глаза и сделал Президенту ручкой.

— Порядок, дядя? — спросил он и начал скручивать новую сигаретку.

Тишина сгущалась. Кто-то сдержанно покашлял.

— Чего мы тут потеем, мужики! — сказал Смурч и расстегнул еще две пуговицы, открыв волосатую грудь со словом "Сади" в татуированном сердце.

Высокие и важные персоны в комнате, вставшие перед лицом самого серьезного кризиса в новейшей американской истории, обменялись обеспокоенными взглядами. Никто не знал, что делать дальше.

— Кончай, мужики, волынить, — сказал Смурч. — Когда я там должен потрепаться на вашей ассамблее? А навар будет, да? — и он недвусмысленно потер большим и указательным пальцем.

— Деньги! — воскликнул, побледнев, потрясенный сенатор штата.

—

А ты за так хотел? — спросил Кореш и пустил щелчком окурок за окно. — За так не обломится. Большие доллары надо! — И он стал сворачивать новую сигаретку.

— Большие доллары! — повторил он, хмуро разглядывая рисовую бумагу.

Он откинулся в кресле и одарил каждого из государственных мужей по отдельности кривой ухмылкой, насмешкой зверя, знающего свою силу, улыбкой леопарда, спущенного с поводка в зоомагазине.

— Давай, мужики, пошли где прохладнее, — сказал он. — Парите меня тут, как в курятнике.

Смурч встал, подошел к открытому окну и стал разглядывать улицу с высоты девятого этажа. До него долетали слабые крики мальчишек-газетчиков, и он расслышал свое имя.

— Эй, пацаны! — заорал он и с хохотом перегнулся через подоконник. — Слушайте меня! Вы им там скажите… — кричал он вниз.

Плотную группу мужчин, напряженно сгрудившихся за ним, вдруг словно пронзила безумная искра. Казалось, прозвучал безмолвный приказ. Но ни единый звук не нарушил мертвую тишину. Чарльз К.Л. Брандт, секретарь мэра Нью-Йорка, оказался к Смурчу ближе всех. Он вопросительно взглянул на Президента Соединенных Штатов, а побледневший и мрачный Президент коротко кивнул. Брандт был высок, крепок и когда-то играл полузащитником за "Ратгерсов". Он шагнул вперед, схватил величайшего человека мира за штаны и левое плечо и выбросил в окно.

— Боже, он выпал из окна! — воскликнул какой-то остряк-редактор.

— Пойдемте отсюда, — сказал Президент.

Несколько человек подскочили к нему, и он быстрым шагом удалился в их сопровождении к боковому выходу. Издатель "Ассошиэйтед пресс", привыкший к таким ситуациям, взял руководство на себя. Он резко приказал части присутствовавших уйти, а другим — остаться, быстро изложил версию случившегося, которой надлежало появиться в газетах, послал двух человек на улицу, чтобы они проследили, чем кончится трагедия, велел сенатору разрыдаться, а двум конгрессменам — изобразить нервный приступ. Одним словом, он умело подготовил сцену к гигантскому действию, которое должно было последовать. Предстояло сообщить потрясенному горем миру печальную историю о безвременной случайной смерти, постигшей исключительно выдающуюся и ослепительную личность.

Похороны были, как вы помните, самыми изысканными, церемонными и торжественными из состоявшихся когда-либо в Соединенных Штатах Америки. Монумент на Арлингтонском кладбище с чистой беломраморной стелой и вырезанным на постаменте простеньким самолетиком до сих пор притягивает к себе исполненных глубокого почтения паломников. Все нации мира воздали возвышенную хвалу маленькому Джеки Смурчу, величайшему герою Америки. В назначенный час вся страна проводила его двумя минутами молчания, и эту трогательную церемонию соблюли даже ошарашенные обитатели Уэстфилда в штате Айова — об этом позаботились агенты Департамента юстиции. Одному из них специально поручили стоять с печальным видом в дверях летнего ресторанчика в лагере для туристов сразу же за городом. Здесь, под его строгим взглядом, миссис Эмма Смурч склонила голову над двумя шипящими на сковороде бифштексами — склонила голову и отвернулась, чтобы тип из секретной службы не заметил на ее губах кривой и странно знакомой ухмылки.

Девять иголок

В Колумбусе, штат Огайо, где есть у меня пара друзей-приятелей, случилось три года назад одно забавное происшествие. Жаль, что меня при этом не было!

Вроде бы мистер Альбатрос стал однажды утром рыться в домашней аптечке и обнаружил в ней пузырек с патентованным средством, которое его жена принимала от живота. Так вот, мистер Альбатрос был человеком очень опасливым и страшно боялся всяких патентованных средств, впрочем, как и почти всего другого. А еще недели за две до того он вычитал в бюллетене для потребителей, что как раз это средство может навредить здоровью. Он тут же велел супруге выбросить остатки снадобья и больше никогда его не покупать.

Она пообещала, но потом он обнаружил в аптечке другой пузырек с этим же средством. Человек он был вспыльчивый и, как рассказал мне об этом один приятель, заорал: "Я сейчас выбросил в окно всю эту гадость вместе с аптечкой!" Думаю, чтобы посмотреть на это зрелище, стоило приехать в Колумбус хоть с края света!

Нисколько не сомневаюсь, что добрая треть мужей с радостью открутила бы аптечку от стены и вышвырнула в окно, хотя бы потому что обычно туда понапихано столько таинственных бутылочек и штук непонятного назначения, что одно их число неизменно ошарашивает и повергает в гнев представителей сильного пола в Америке. И английская, и французская, и все прочие аптечки, вероятно, куда проще наших. Из-за американской привычки всё сохранять и никогда ничего не выбрасывать, даже пустых пузырьков, малые пространства наших аптечек столь же захламлены всякой всячиной, как и необъятные пространства наших чердаков. Я еще не встречал аптечки в этой стране, где было бы меньше ста пятидесяти, а то и двухсот предметов: от зубного эликсира до борной кислоты, от бритвенных лезвий до пербората натрия, от лейкопластыря до кокосового масла. Даже самая аккуратная хозяйка постоянно откладывает расчистку аптечки, оправдываясь тем, что всегда есть дела поважнее или поинтереснее. Как раз в квартире такой жены и такого мужа я недавно и влип в историю.

Эта пара пригласила меня на выходные, и загостился я так, что в понедельник утром не в силах был бодро вскочить и бежать на работу. Они встали и пошли на работу, а я, вот — нет. И провалялся чуть не до полтретьего. Лицо мое было в пышной мыльной пене, а раковина полна горячей воды, и тут я порезался. Ухо порезал. Редкий мужчина умудряется порезать себе ухо во время бритья, а мне это удается: наверно потому, что на чистописании в первом классе меня долго учили роскошному спенсеровскому росчерку пером, который производится вольным взмахом руки. Ухо находится в крайне неудобном месте и, если его порезать бритвой, истекает кровью очень обильно. Скорее от злости, чем от боли я дернул дверцу аптечки, чтобы посмотреть, нет ли в ней кровоостанавливающего карандаша, и оттуда с верхней полочки выпал черный пакетик с девятью иголками. Конечно, его туда положила супруга моего приятеля. Пакетик упал в мыльную воду в раковине, сразу раскрылся, и девять иголок закружились по воле вод. Я, как нетрудно понять, был не в той физической и умственной форме, когда можно пуститься на поиски девяти иголок в мыльной воде. Вообще, ни один джентльмен в мыльной пене и с порезанным ухом не в лучшей форме для каких бы то ни было занятий, даже если речь идет о девяти тупых предметах.

Просто выдернуть пробку в раковине и спустить эти иголки в слив мне показалось неразумным. Мысленному взору представился засор в системе и канализации, меня стал одолевать смутный страх короткого замыкания и других несчастий (я ровным счетом ничего не знаю об электричестве и, пожалуйста, оставьте меня в покое и не пытайтесь мне что-то объяснить). Я осторожно пошарил в раковине, и вот держал в правой горсти четыре иголки, а в левой — еще три. Но двух оставшихся иголок я не мог найти! Если бы я соображал быстро и ясно, я бы и пробовать не стал. Разве можно вообразить нечто более неуклюжее, чем намыленный мужчина с кровоточащим ухом, обремененный четырьмя мокрыми иголками в одной руке и еще тремя — в другой? Он может только стоять и смотреть. Я хотел переложить иголки из левой руки в правую, но не знал, как снять их с левой руки: иголки просто прилипли к ней. В конце концов, я стер иголки ванным полотенцем, которое висело на штанге над ванной: это было единственное полотенце, которое я смог обнаружить. Потом я вытер руки о ванный коврик и стал искать иголки в полотенце. Искать семь иголок в махровом полотенце занятие, скажу вам, преутомительнейшее, и удалось мне найти только пять из них. Считая те две, что остались в раковине, теперь недоставало уже четырех. Меня охватил ужал при мысли о том, что может случиться с человеком, если он станет вытираться этим полотенцем, или мыть лицо в этой раковине, или погрузится в эту ванну, если только я не найду пропавших иголок. Да-а, найти их так и не удалось. Я сел на край ванны и задумался. Наконец, я решил, что не осталось ничего другого, как завернуть полотенце в газету и забрать с собой. А также оставить друзьям записку и объяснил в ней как можно подробнее, что, в ванне, может быть, остались две иголки, и еще две, может быть, остались в раковине, и что им нужно проявить осторожность.