Рассказы
Шрифт:
Золотой Дракон доел пельмени Красивого Цветка и крикнул в гулкую даль ресторана:
— Гуня! Майдань!.. «Майдань» — значит счет, — пояснил он для Умных Очков.
Веселая розовая гуня в национальном костюме ловко свернула нашу скатерть, умчалась с ней в недра рычащего, как буксующий бульдозер, ресторана и буквально через двадцать секунд принесла «майдань».
— Девяносто юаней, — задумчиво сказал Золотой Дракон.
— Осень долого, — возмутился Красивый Цветок.
— А сколько это? — спросил я. — У меня с математикой прохо… То есть, пардон,
— Это где-то четыреста сорок четыре рубля, — быстро подсчитал Золотой Дракон. — Полное «сы»!
— И это дорого? Это за шесть-то порций пельменей, целого карпа и триста граммов свинины!? — воскликнул я. — У нас бы это тысячи на четыре потянуло! Совсем вы тут, я смотрю, зачифанились…
— Да, действительно дороговато… — проворчал Золотой Дракон. — Уо цхао…
Я так и не понял, про какой счет, российский или китайский, говорил Вадик.
Мы расстались у входа в ресторан. Я с трудом проломился сквозь толпу и вышел-таки на центральную улицу Нань Цзин, по которой плыл плотный, как обед в ресторане Сада Радости, поток людей.
Я икнул, дружески обнял за плечи двух улыбчивых шанхайцев и сказал им:
— Дуй бу чи. Извините.
— Ты уже пожрал? Ни чифань ла мэй йоу? — дружески попривествовали шанхайцы четырехглазого лаовая.
— Пожрал, пожрал! Чифань ла! Чифань ла! Да еще как! — сказал лаовай, оторвал ноги от земли — и шанхайская Река Жизни, как Великое Дао, понесла не очень Умные, но счастливые Очки куда-то в шанхайскую даль…
Надо думать — в следующую чифаньку. Где, вне всяких сомнений, все будет так же «хэн хао чи», то есть — «факусана».
Вот такая «куртулорогия».
И никаких «сы»!
Ржавая жижа из вржидла
У меня вообще-то — тьфу-тьфу-тьфу! — ничего особо не болит. Пломб нету. Правда, один зуб все-таки сломан. Просто, если не ошибаюсь, тридцатого марта, но не помню какого года я очень хотел кушать и откусил кусок сардельки вместе с куском вилки. Но это не считается.
Голова болела сильно в жизни один раз. Дело было так: я потерял очки и пошел в оптику покупать новые. Очки лежали под застекленным прилавком. Стекла я не увидел и, желая разглядеть очки поближе, разбил лбом прилавок. Пару секунд я видел небо в алмазах. Или по-современному: побывал в 3D. Голова болела сутки, зато через сутки в нее пришла идея кандидатской диссертации.
Живот тоже, помню, болел. Два раза. Первый — когда в Стамбуле на спор (на 50 долларов) съел на улице сразу восемь чебуреков. (Пятьдесят долларов получил, но Стамбула не помню). Второй — в Карловых Варах, когда решил оздоровиться и выпил зараз полтора литра их лечебной воды, как сейчас помню, из Вржидла номер пять. «Вржидло» — это значит источник. Есть в этом слове что-то неуловимо лошадиное плюс антисемитское. Когда мне говорят «вржидло», я представляю себе кастрированного жеребца-антисемита. Но это в сторону. Издержки филологического образования. И о Карловых Варах — чуть ниже.
Всю свою сознательную молодость и юность я
Сначала я пошел в нашу школьную музыкальную студию «Колокольчик». Я понимаю, что это не совсем спорт. Но дело в том, что руководитель студии Иван Сергеевич Подвытько по прозвищу Кобзон (Иван Сергеевич был вылитый Кобзон только с усами). В прошлом руководил военным хором в Харькове.
Наш хор «Катюша» пел исключительно военные песни. Певцов-мальчиков Кобзон называл бойцами, а певиц-девочек — по-разному. Тех, что помельче — босявками, крупных — мамашками.
Кобзон считал, что хорошо поют только сильные люди и аккуратно наведывался к нам на уроки физкультуры, зорко следя за физической формой бойцов и мамашек. Босявок он то ли жалел, то ли они его не интересовали. С бойцами Подвытько был суров. К мамашкам — по-отцовски внимателен. Он заботливо подсаживал их на брусья и бережно снимал с канатов. Это у него называлось «мамашкать репку».
Хоровые занятия Кобзон начинал с разминки. Бойцы самостоятельно отжимались за занавесом в актовом зале. Мамашки под наблюдением Подвытько делали наклоны вперед, приседали, подолгу стояли в позе ласточки и особенно долго — в положении «упор сидя», потому что это по утверждению, по утверждению Кабзона, «гарно для гландов».
Я ушел из «Катюши», когда мы разучивали песню про Щорса. На словах «мы сыны батрацкие, мы за новый мир» у меня стал ломаться голос.
Я начал посещать секцию бадминтона. Все шло неплохо. Но однажды к нам на тренировку зашла завуч школы Фаина Феликсовна Королёк, маленькая щуплая женщина с пышной фиолетовой шевелюрой, напоминающей одновременно тиару и осиное гнездо и с характером злой волшебницы Бастинды.
— Тренируйтесь, тренируйтесь! — сказала Фаина Феликсовна. — Я к Артему Михайловичу…
Это был наш физкультурник Артем Михайлович Сидоров, по совместительству географ, тощий и тотально волосатый, по кличке Опёсок. Очень добрый и мирный человек. У него абсолютно всегда был такой вид, словно он только секунду назад проснулся и еще не вник в реальность. Говорил он, соответственно, почти всегда не в тему. И с распадежовкой. С падежами у Сидорова не получалось. Спросишь у него:
— Артем Михалыч, а можно мячик волейбольный взять?
Сидоров секунд пять смотрит на тебя тугим склерозным взором, потом, сглотнув от напряжения:
— Какого этот?
— Что — «какого»? Волейбольный мяч. Поиграть с ребятами. Можно?
Еще пять секунд Сидоров смотрит глазами, полными мутного, как плексиглаз, подсознания:
— С кому это их всём?
— Что «с кому»? Нам… Петрову, Харченко, Бубыкину и мне. Волейбольный мячик. Поиграть. Мы только полчасика… Можно?
Опёсок долго с какой-то застарелой скорбью глядит в окно спортзала, затем недоуменно пожимает плечами и говорит:
— Надо же, как их вам! — и уходит с свою учительскую каморку в углу спортзала. А мы берем мяч и играем в волейбол. Как он вел у нас географию, я даже не берусь рассказывать.