Рассказы
Шрифт:
Теперь еще одно. Надо всегда помнить, что ты — «лао вай», то есть иностранец, а значит — варвар, беломордый придурок и ходячая кубышка.
Шанхайский, да и всекитайский шоппинг, имеет свои особенности. Мне его доходчиво объяснил Сыркин во время одного из приездов в Москву:
— Значит так, — сказал он. — Пункт первый. Барахло везде у всех одинаковое. Поэтому ищи не товар, а конкретного кадра. Чувствуешь, что данный конкретный кадр тебе симпот — все, вцепись в него и бодайся только с ним. Кадры решают все. Типа, человеческий фактор. Это — твоя зазноба, понял?
— Понял,
— Молодец. Пункт второй. Выбираешь вещь и сам себе говоришь, сколько она стоит. Твердо. Типа клятвы октябренка. И все — сталинград. Ни шагу назад. Пять юаней, например. Говоришь этому даосу: «четыре». И от четырех до пяти с ним пились. Сколько он там тебе сам загнет — его личное шанхайское дело. Обычно они раз в десять-пятнадцать отмахивают. Потому что ты кто?
— Лао вай.
— Правильно, чурка. В общем, уо цхао… Это так они по местной матушке выражаются… Никому не говори «уо цхао». Пункт третий: торгуйся с хорошим настоением, весело, в легкой манере. Если начнешь волноваться, а еще хуже, сердиться — ничего не выйдет. Короче, где-нибудь через час за пятерку получишь свое барахло. Какую-нибудь якобы древнюю фарфоровую чашку, которую они для пущей древности закапывают в свиное дерьмо на пару дней или тараканьей морилкой обливают. Это у них называется «уар» — старая вещь… И потом: тебе они за пятерку эту уар обязательно уступят. Потому, что ты не совсем лао вай, ты худо-бедно все-таки «ылосы», а что еще лучше — «сулиэн». Что значит русско-советский. Тебе потом твоя зазноба еще и «гут-халасо» скажет и «Катюшу» по-китайски споет. Они это дело любят…
Инструкции Вадика мне в дальнейшем очень пригодились.
Шанхайцы — народ непосредственный, первозданный. Живут по принципу «здесь и сейчас». Вечером, скажем, выносится старый разбитый магнитофон и под местного Юрия Антонова устраиваются танцы. Танцуют все — от нетвердо стоящих на ногах голопопых младенцев (шанхайские дети ходят либо без штанов, либо в ползунках с дыркой в соответствующем месте, чтоб не снимать штаны по пустякам) до столь же нетвердо стоящих на ногах столетних стариков и старушек.
Грани между, скажем так, «городским пейзажем» и «жилым интерьером» в Шанхае особой нет. Семья вытаскивает на улицу кровать, кресло, газовую плитку, швейную машинку. Сидят в пижамах, едят чего-нибудь, пьют, шьют, чешутся…
Кстати, о еде. Вопрос «жить, чтобы есть, или есть, чтобы жить?» в Шанхае решается однозначно: жить, чтобы есть. Неслучайно приветствуют они друг друга не столько всем известным «ни хао!», сколько своим гастрономически-сокровенным: «ни чифань ла мэй йоу!» то есть буквально: «ты уже сегодня жрал?» Это вместо «хау ду ю ду» и «здрасьте» с «бонжуром». Самое священное, сакральное шанхайское слово — «чифань», что значит «еда», «кушать», «харч», «трапеза», «хлебать», «умял», «жорево», «нам-ням» и тому подобное. Чифань — это шанхайское всё. Навроде нашего Пушкина.
И с этим у них дело поставлено на ура. Они живут, чтобы чифанить. Чифанят шанхайцы самозабвенно, еще самозабвеннее, чем поют в караоке.
Здесь есть множество многоэтажных ресторанов. Особенно популярен пельменный ресторан-«чифанька» в центре, в Саду Радости. Ресторан
На первом этаже готовят паровые пельмени. За стеклом. Застекольное пельменное шоу завораживает. За пельменями стоит огромная очередь, но все происходит быстро. Пельмени выдают в пластиковых коробочках. 8 штук — 4 юаня, типа 15 рублей.
На втором этаже находится что-то типа столовой самообслуживания. Пельмени — те же. И очередь та же.
А на третьем этаже — густая китайская экзотика. Она заключается в следующем. Большие круглые столы, на них одноразовые клеенки, на которые все радостно выплевывают то, что не поддается чифаньству. Когда гости все съели и отплевались, радостная официантка, которая называется «гуня», собирает простыню и выносит на помойку. Очень интересное зрелище. Можно поучаствовать в этом процессе, выкрикивая что-нибудь вроде «хэнь хао чи!» (очень вкусно)!
На четвертом этаже — VIP зал с фонтанами, бамбуками и флейтами. Изысканный китайский гламур за очень дорого по местным понятиям. По нашим понятиям — это не дороже, чем сходить в «Му-Му».
Я приехал в Шанхай в начале зимы. На конференцию. И мы, конечно, встретились с Вадиком и его женой. Мы сидели втроем — Красивый Цветок, Золотой Дракон и я — за круглым крутящимся столом на третьем этаже ресторана-«чифанки» в Саду Радости. И чифанили. Перед Красивым Цветком стояла коробочка с восемью пельменями. Передо мной — две коробочки. Перед Золотым Драконом — три уже пустые коробочки, наполовину отчифаненный жареный карп, куча рыбных костей и порция свинины в кисло-сладком соусе.
— Вам нлавится, Варадимил Станисравович? — вежливо спросил меня Красный Цветок. В ее коробочке оставалось семь пельменей.
— Вкусно, — сказал я, дочифанивая одиннадцатый пельмень.
— Хэн хао чи! — подтвердил Золотой Дракон, покончив с карпом, выплюнул на скатерть хвост и приступил к свинье.
— Поплобуйте кулицу с алахисом, Варадимил Станисравович, — учтиво улыбнулся мне Красивый Цветок, — это очень факусана.
— Сесе, спасибо, Красивый Цветок, но я больше не могу… Честное слово. В другой раз…
— Тебе надо дать какое-нибудь китайское имя, Вовка, — сказал Золотой Дракон. А то мой Медвежонок тебя замучился артикулировать.
Он выплюнул на скатерть свиной хрящ и предложил:
— Давай назовем тебя так: Цонмин Яньцзин.
Смешливый Красивый Цветок нагнулся и захихикал в ладошку.
— А что это такое? — спросил я.
— «Умные Очки». Конечно, тебя можно было бы назвать Четыре Глаза — Сы Янь, но «сы» — нехорошее слово…
Цветок тихо заливался в коробочку, вежливо загородившись ладошкой.
— Хорошо, я согласен, Золотой Дракон, — вздохнул я и проглотил последний шестнадцатый пельмень.
— Попробуй свинину, Умные Очки. Свинья — хэн хао чи!
— Сесе, Золотой Дракон, но я больше не могу чифанить. Извини. Дуй бу чи, друг.
— Слабак, ты, Умные Очки, — сказал Золотой Дракон, доедая свинью. — Одно слово — лао вай… Ты больше не будешь, Прекрасный Цветок? — он уверенно кивнул на коробочку Мэй Хуа, в которой по-прежнему оставалось семь пельменей.
— Нет, Зоротой Длакон, я наерась.