Рассказы
Шрифт:
– Ты так считаешь? – зло сказал Ольшанский. – Лады, пусть так и будет.
Тем вечером снова его не было в общежитии, а ближе к полуночи, еще никто, правда, не спал, в дверь стукнули пару раз и тут же резко отворили. Там, за ней, как и в первый раз, замаячили в тусклом свете фонаря рослые фигуры, заслонили проем.
– Эй, кто тут главный? – хрипловатый, нетрезвый явно голос. – На минутку, потолковать надо.
Сева, бригадир, поднялся. А что ему еще оставалось делать?
– Иди, иди, не бойся, бить не будем. – За дверью нехорошо хмыкнули.
Все,
– Один, один, много пока не надо, когда другие нужны будут, мы скажем.
Сева вышел.
Нет, Ольшанского с ними не было. Точно. Сева бы разглядел. Разговор же произошел короткий: дескать, вы сюда деньги приехали зарабатывать? Значит, у нас их отнимаете. Это неправильно. Короче, должны вы нам. Хотите здоровье сохранить, делитесь. Иначе другой базар будет.
Вот так.
Ольшанский, между тем, стал приходить вовремя и вовремя со всеми шел на работу. Как прежде. Правда, вечерами он все равно пропадал, где-то здесь у него образовалась своя жизнь, может, девица какая. В картишки он уже как обычно с нами не играл, в разговорах участия почти не принимал, а иногда даже и не ужинал. Что ж, дело хозяйское, значит, было еще где пдкормиться. В общем, вроде все более или менее устаканилось.
Всё да не всё. Угроза продолжала нависать над нами и не угнетать не могла. Еще и усугубилось: Витя Рыженков вернулся как-то вечером из поселка, куда ходил в магазин, с солидным лиловым фингалом под глазом. Местные, с которыми столкнулся там, придрались к чему-то, а в сущности ни к чему, ну и… Вслед же было брошено: это первое предупреждение. То есть намекнули, не в Вите дело. И не ему предупреждение, а – всем.
– Надо с Костей поговорить, – сказал Ванечка.
– Вот ты и поговори, – буркнул бригадир Сева.
– Всем надо, это ведь общее, – возразил Ванечка.
– Ты поговори! – мрачно, с напором повторил Сева и нервно закурил.
– А что я ему скажу?
Последовало молчание.
– То и скажи…- Сева запнулся. – В конце концов, пусть не вынуждают нас… – И опять смолк.
А что мы могли? Силы и впрямь неравные, тех больше. И потом – бандюганы. Квадратный, с цепью, недавно из заключения, все знали.
– Правда, надо с Константином, – согласились.
– Давай, Ваня, ты ведь ему теперь вроде как кровник, – бросил бригадир.
Что за разговор был у Ванечки с Костей, можно только догадываться.
Но что состоялся – точно. Ванечка после этого разговора стал какой-то задумчивый, словно что-то решал про себя. И вообще как-то напряглось, натянулось, даже и между своими. Раздражались по пустякам, огрызались друг на друга. Неуютно. Вместо того чтобы, наоборот, сбиться в кучку, народ раздробился – глаза отводили.
Что-то не то происходило со всеми, словно ржа какая. Раньше все живо так, весело, легко, а тут…
Ну и Костя…
– На хрен. Надоело! – это он Ванечке сказал, как потом уже узнали.
После того разговора снова все закрутилось вспять: опять он стал приходить поддатый, на работу тяжело вставал, а с бригадиром они друг
Местные меж тем не проявлялись, даже и в отдалении.
А примерно неделю спустя стало известно об ограблении одной из расположенных неподалеку городских дач. На след вышли быстро, и буквально через день взяли трех местных (в том числе того, квадратного)… А еще день спустя пришли и к нам… вы уже догадались за кем. Ну да, за ним. За Костей Ольшанским.
ЭКСПЕРИМЕНТ
– Не, только не я, – говорит Митяй, – только не я.
– Я тоже не могу, – вторит ему Василий.
– Хорошо, тогда кто? – спрашивает Гнедов.
– Надо сделать так, чтобы они сами ушли, – эту идею Василий выдвигает уже не в первый раз.
– Как?
Этим вопросом обычно все и кончается.
Сами же не уходят.
Дело в том, что под домом, который они подрядились строить и уже подвели под крышу, вот уже как месяц поселилась стая бродячих собак.
Сначала была всего одна, Марка, серая с белым, небольшого росточка, с остренькой мордочкой и полустоячими ушами, типичная дворянка, да и по нраву тоже: хитрая, понятливая, умеющая и подольститься к кому надо, и норов показать, если что.
Скажем, к Васе она благоволит, чувствуя его органическую доброту: тот поесть спокойно не сможет, если знает, что собака голодная (а она всегда голодная, такая прожора), даже если не сидит рядом с высунутым языком и не дышит ему в лицо, а пасется снаружи или лежит под недоделанными ступеньками. Всегда он ей что-нибудь подкинет, даже из своего, а ест он, в отличие от Митяя, скромно.
Вася из них самый молодой, всего семнадцать, он вообще тихий, робкий, как бы немного запуганный, и работает также – не видно-не слышно его, хотя дело тем не менее знает, еще у отца, столяра, успел многое перенять, хотя того уже несколько лет нет на свете. Васю хорошо ставить на тонкую работу, где требуется сноровка, точный глаз и терпение, тут ему равных нет: до упора будет биться, пока не доведет до кондиции. Иногда это вовсе и не нужно, приходится его чуть ли не оттаскивать, поручая другой фронт работ. И все равно потом вдруг застаешь его на прежнем месте – что-то он там доделывает, хотя вроде уже нечего, комар носа не подточит.
Полная, между прочим, противоположность Митяю – вот уж кто буря и натиск: горячо берется, но быстро остывает. Правда, пока он не остыл, ему тоже цены нет, – работа кипит и бурлит. Но как только настроение сменилось – всё, сплошные перекуры, вечером водка, бла-бла-бла, ну и так далее. Он и Василия сбивает. Митяй, если под мухой, не может так, чтобы не по его было – прилипнет, как банный лист, язвит, насмешничает, уговаривает: мужик ты или нет, а может, компанией брезгуешь? Пока не отключится (а засыпает он прямо на месте), не отстанет. И не то чтобы ему доставляло большое удовольствие дразнить Василия, да и обидеть он его не хочет, тем не менее коли ретивое взыграло – не угомонится.