Рассказы
Шрифт:
Оливер искренне благоволил к маркизу. Тот был его наставником во многих областях цивилизованного наслаждения жизнью. Но он оказался дорогим наставником. Потому-то Оливер, в последний раз уплатив его долги, охотно сплавил его из Европы. А теперь, видите ли, у маркиза хватило наглости облапошить его и здесь. Однако Оливер Брент не любил ходить в дураках. Уж кто-кто, а он умеет взять человека в оборот. И не замедлит доказать это его сиятельству.
Так как оба питали взаимное расположение и насквозь видели друг друга, разговор состоялся в самом дружелюбном тоне.
– Вы самый обворожительный и беспардонный плут, какого мне доводилось встречать, - добродушно начал Оливер.
– Прямо диву даешься, как ловко вы обштопали нашу акционерную компанию. Ни единой лазейки нам не оставили.
– Да, я как будто недурно справился, - со скромной гордостью признал маркиз.
– Вы сейчас, очевидно, при деньгах, неплохо было бы вам откупить у меня палаццо Орсони, - предложил Оливер.
– А на что оно мне нужно?
– возразил маркиз.
– Как же, голубчик! Вы так жалостно скулили, что с кровью сердца отрываете от себя жилище предков. За кровь своего сердца вы заломили сто тысяч лир, - напомнил Оливер.
– Рана успела зарубцеваться, - заметил маркиз.
– Палаццо ваше оказалось настоящей рухлядью, - пояснил Оливер.
– Зато оно насквозь пропитано историей, - отпарировал маркиз.
– Кстати, вы сплавили того Тициана, которого хотели навязать мне? осведомился Оливер.
– Нет, здесь не верят слову дворянина, - вздохнул маркиз.
– Я представлял веские свидетельства, доказывал, что, по нашему устному семейному преданию, мой прадед Джакомо Орсони самолично заказал картину великому мастеру и уплатил за нее шесть тысяч скуди. Свое свидетельство я заверил нотариально. И что же? У меня хотели купить не картину, а свидетельство.
Оливер задумался.
– А почему вы при въезде не нашли нужным полностью оплатить пошлину, исходя из предположительной стоимости картины?
– спросил он.
– Здесь это было бы лучшим доказательством ее подлинности.
– Не такой я дурак, - возмутился маркиз.
– Но и не такой ловкач, каким я вас считал, - приветливо и даже с оттенком сожаления сказал Оливер.
– Потому что теперь у меня на руках все козыри против вас.
Маркиз не понял.
Оливер пояснил:
– После того как вы официально поручились за подлинность своего Тициана, вам следовало уплатить за него пошлину. У нас на это смотрят очень строго.
– Какой вздор!
– вспылил маркиз.
– Это же грошовая мазня.
– Если по клятвенному заверению маркиза Орсони картина была заказана его предком Тициану, значит, она не может быть грошовой мазней, наставительно заявил Оливер.
– Таможенные власти даже слушать об этом не станут.
– А кто докажет, что я искренне верил в подлинность картины?
– не сдавался маркиз.
– Я, - приветливо сказал Оливер.
– В свое время, пытаясь всучить мне эту мазню, вы меня тоже снабдили нотариальным свидетельством. Вот оно.
У маркиза потухла сигарета. Но он очень скоро овладел собой.
– Я вас недооценивал,
– Только одного: чтобы вы оставили в покое здешних моих дружков и бросили делать делишки со своими земляками, - заявил Оливер.
– Я не прочь захватить вас с собой в Европу, мне там веселее с вами, маркиз, а узнал я вас достаточно хорошо, чтобы впредь наслаждаться вашим обществом без чрезмерных затрат.
Они дружили не со вчерашнего дня и потому столковались очень быстро.
Оливер пробыл в Венеции порядочный срок и уже собирался уезжать послезавтра, а все еще ни разу не видел Глории. Она хворала, у нее был насморк, а когда она бывала не в форме, то никому, кроме Перри, не желала показываться.
Но вот настал вожделенный миг. Глория поправилась и устроила вечер в честь мистера Брента.
Оливер причалил в гондоле к лестнице из поддельного мрамора у поддельного палаццо Перри Паладина. Ухмыляясь, вышел Оливер из гондолы, ухмыляясь, поднялся по лестнице.
Увидел Глорию. Она восседала в роскошном зеленом вечернем туалете, тяжелыми, пышными складками ниспадавшем до земли, ее синие глаза с ленивым любопытством смотрели ему навстречу из-под черных как смоль волос, красивый крупный рот улыбался глубокомысленно и загадочно. Cheese, думала она. А с губ Оливера сошла ухмылка, складочки вокруг серых глаз расправились, вся его долговязая фигура распрямилась. "И этот попался", подумала Глория.
Зато маркиз был несколько озадачен, почему Глория в этот вечер уделяет ему так мало внимания. Но все переменилось, когда он сообщил ей, что его миссия здесь окончена, появление Оливера воскресило в нем тоску по родительскому палаццо и по Старому Свету, а посему он намерен послезавтра вместе с Оливером уехать отсюда навсегда. Она призадумалась, да так глубоко, что перестала улыбаться. Она даже заговорила.
– Как жалко, - сказала она.
Но в течение вечера она вновь стала дарить половину, даже больше половины внимания Оливеру Бренту. Перри это отметил, Перри вспомнил, что маркиз послезавтра покидает Америку, Перри мысленно потер руки, и лицо его озарилось сиянием, как после особо успешной сделки.
Но перед уходом Оливер заявил, что намерен продлить свое пребывание примерно на недельку. Он выпишет свою яхту и отправится в Нью-Йорк морским путем.
Эту последнюю неделю Глория дарила треть своего времени маркизу, а две трети - Оливеру Бренту.
Известие о том, что маркиз слагает с себя заведование Лидо и покидает страну, произвело в венецианской колонии настоящий переворот. Еще раньше, несмотря на деспотический гнет маркиза, многие поселенцы окончательно избрали техасскую Венецию своей родиной, между венецианцами и аборигенами заключались браки, а детишки, привезенные из-за океана, лучше говорили по-английски, чем по-итальянски. Теперь же, узнав, что управлять Лидо впредь будут Перри и Сидней Браун без посредничества маркиза, почти все разом решили прочно обосноваться здесь.