Рассказы

Ефименко Владимир

Но совершенно иначе рассуждают morituri, следующие за воодушевившим их знаменосцем: герой заряжает их недостающим мужеством и решительностью. Герой - неуязвим(в том самом смысле, как и неуловим "неуловимый Джо" из анекдота). Однако, ретивый оторва с куском материи, совершенно безопасный для врагов, крайне опасен для своих же товарищей, так как он подставляет их, превращая в пушечное мясо, ведь не последовать за безоружным храбрецом - значит испытать позор, который, очевидно, хуже самого страха гибели. Говорят, что на бойне , для завлечения стада в место массового умерщвления, используют почтенного барана- вожака, за которым безропотно следуют остальные овцы. Этого бараньего Иуду бережно пропускают вперед,

перед тем как повернуть рубильник, посылающий живой массе заряд электричества. Его берегут до следующих разов, когда надо будет увлечь на убой новый отряд смертников.

Слава вам, ведущие за собой! Флаг вам в руки!

ЛЮДОЕД

Когда я был маленьким, я часто гостил у дедушки, в Успенском переулке. Иногда - только на выходные, а порой оставался надолго. Мне было хорошо у деда: днем мы гуляли в скверике, где я катался на педальной лошадке, а вечерами дед читал мне "Мифы Эллады". Читал с выражением, с драматическими паузами, представляя собой театр одного актера: "И спросил Одиссей Телемака:"Кто открыл дверь оружейной женихам? Не Мелантий ли подлый?"такими же интонациями, как будто спрашивал: "Кто опять рисовал на обоях?" Засыпая, я видел проход между Сциллой и Харибдой, видел горгону Медузу и Цербера, Леринейскую гидру и гарпий.

Но как-то раз, когда меня привели к деду, я заметил, что весь двор до ворот усыпан цветами: тюльпанами, большими ромашками. Проходя по цветочной дорожке я хотел было поднять один красный тюльпан, который мне очень понравился, но мама сказала, что его трогать нельзя. Я был послушным мальчиком, зная, что с пола нельзя ничего поднимать, и потому решил, что подберу его позже, когда мама уйдет.

Вечером я выскакивал в коридор и долго громко топал по дощатому полу, добегая до кухни, где соседи готовили еду. Некоторых я знал. (Люди, жившие в дальнем конце коридора были для меня если не иностранцами, то, во всяком случае, таинственными незнакомцами.) Один из них, вольно или невольно здорово меня напугал, когда я ворвался на кухню, а он в это время - точил нож и выразительно на меня посмотрел. Я тогда с ревом пролетел по длинному, как скука, коридору и рыдая, пожаловался дедушке, как "злой дядька, очевидно, людоед, чуть меня не съел." С тех пор путь на кухню превратился для меня в дорогу, вымощенную желтым кирпичом, со всеми возможными приключениями и опасностями.

Но в тот день я встретил "людоеда", который мирно разговаривал с дедушкой. Они говорили о нашей соседке - тете Фросе, которая почему-то целый день уже не появлялась, а ее-то я знал очень хорошо, потому что наши двери были рядом и она часто угощала меня конфетами. Людоед мирно погладил меня по головке и я решил, что он специально притворяется, что он такой добренький, перед моим дедом. А потом приходила какая-то заплаканная бабушка в черном платке и я ее узнал: это была сестра тети Фроси, из деревни. Меня отправили спать.

Утром, часов в десять, я выскочил в коридор. Там, как обычно, пахло дустом и керосином. К двери тети Фроси была приклеена бумажка с печатью, как раз там, где английский замок. На мои расспросы мне ответили, что "Фрося уехала" и я понял, что поддерживать эту тему никто не хочет. Несколько дней бумажка висела на двери, и просыпаясь, я выглядывал посмотреть, не порвана ли она? И действительно, в один прекрасный день обнаружил, что она не только сорвана, но даже след от нее тщательно вытерт. Я постучал в дверь, как делал это раньше, но мне никто не открыл. Тетя Фрося была пенсионерка, курила "Беломор", но никогда не уходила из дому надолго. Вечером она так и не вышла.

И вот, глубокой ночью, когда дедушка заснул, в темной, непроглядной глуши, когда все силы зла выходят наружу, я выскользнул в коридор, где горела тусклая лампочка, засиженная мухами, и тихонько приблизился

к соседней двери. Вокруг была такая тишина, что из каждой тараканьей щели можно было услышать завывания душ Тартара или шипение дракона. За дверью раздавались тихие звуки, будто кто-то тихо плакал. Я нагнулся посмотреть в щелку - свет через нее обычно виден. Но там была полнейшая темнота. А плач необычный. Это скорее походило на рыдание, но очень глухое, и всхлипы были какие-то медленные. Женский голос явно не фросин - я хорошо знал ее прокуренный баритон. Этот был тонкий и нежный. Отчего она так расстроилась, эта тетя? Я почему-то вспомнил принцессу в заколдованной башне. И вдруг низкий мужской голос, с какой-то злорадной интонацией произнес за дверью:" Что, еще? Еще хочешь, да?" - ему ответили рыдания и стоны принцессы. В ужасе я шмыгнул обратно в комнату, потому что узнал голос людоеда! А дедушка мирно спал, не подозревая, какие жуткие злодейства творятся у него за стеной.

Утром я рассказал дедушке, пока он жарил яичницу на сале, что по-моему, у Фроси кто-то живет. А он даже не удивился. Потом появилась молодая худенькая тетя с ключами в руках , заперла фросину дверь, улыбнулась мне и ушла. Она мне сразу понравилась - особенно эта ее тихая улыбка. Ведь это и была принцесса! Я тщетно пытался отыскать следы слез и страданий на ее милом лице, но она быстро отвернулась (наверное, чтоб я не заметил) и удалилась, цокая каблучками. Тогда я рассказал деду, что людоед приходил ночью и мучил эту (кем она являлась на самом деле, было моей тайной) хорошую тетю, что надо позвать милицию, а он только посмеялся (чем меня очень обидел) и сказал, чтоб я не болтал глупостей.

После этого прошло много дней, я жил дома и почти забыл про людоеда. Но когда я опять оказался у дедушки, снова встретил его. Это было на общей кухне. Принцесса варила яйца в маленькой кастрюльке и что-то мне ласково приговаривала. У нее было нарядное платье и очень красные губы. Но тут в дверях показался мой лютый враг, с волосатой грудью, в одних спортивных штанах. Он ухмыльнулся, увидев меня, и продолжая нагло скалиться, подмигнул принцессе. Та растерялась, и когда злодей сделал шаг навстречу, оглянулась в мою сторону, а потом беспомощно и как-то виновато улыбнулась ему, но уже совершенно иначе. Она словно просила, чтоб он не мучил ее хотя бы в моем присутствии. И тот отступил, всем своим видом показывая, что не бросает своих намерений. Потом она что-то резала на доске и я заметил, как у нее текут слезы. А еще пыталась шутить и улыбаться! Но меня не проведешь...

Это было очень давно. Так давно, что я иногда сомневаюсь, было ли это вообще. И хотя я сам теперь - порядочный людоед, мне мало кого было так жалко, как несчастную принцессу. Мне жалко ее по сей день.

Спи, Настенька

Ты спи, спи, моя девочка. Сладкий сон к тебе прильни... Твои ножки устали, твои ручки устали. Глазки устали, головочка... Пальчики устали. Ушки твои устали слушать...

– Ой, тетя, что же это такое получается?

– Что, мое солнышко?

– Глазки - мои, ручки - мои, голова - моя. Все - мое. А где же тогда я сама?

– Вопрос, деточка, интересный. Спекулятивный, несколько подловатый. Но на него есть единственный ответ: ты спи, моя девочка и все, что там - это ты. У "я" или "ты" нет всяких там ручек-ножек. Это все чистая пурга. А живой человек, деточка, это как бублик: он состоит из двух частей - теста и дырки. И все почему-то замечают в основном, только тесто, потому что его можно съесть. Но без дырки - и бублик - не бублик. Во всяком случае, бублик неправильный. Колобок это, вот что. Может быть тесто без дырки или дырка не в тесте, но дырки без ничего не бывает. Собственно, дырка оттого-то и бывает, что она - в чем-то, а не сама по себе, так сказать, по определению.