Рассказы
Шрифт:
– Так совершенно, - подхватила она, - так невероятно совершенно.
Мы молча смотрели друг на друга и улыбались. Легкий налет безумия исчез с ее лица, в тусклом свете зимнего дня оно казалось теперь мягким и почти красивым.
– Такое чувство, будто все это было ужасно давно, правда?
– Нет, - ответила я, - гораздо страшнее чувство, что это было буквально вчера.
– Мы уже совсем старые перечницы, - засмеялась она.
<Ты-то да, - подумала я, - но не я>.
Она глубоко вздохнула.
– Прошу вас пообедать
– Не могу, - ответила я, - мне очень жаль.
Я не сказала, что ожидаю мужчину, не желая причинять ей боль.
– О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
– Она сложила руки, как маленький ребенок.
– У меня целых два часа до этого ужасного визита к врачу, - добавила она, будто я спрашивала, располагает ли она временем.
– Я действительно не могу, - пробормотала я, но она уже возбужденно подзывала официантку и просила принести меню. Я украдкой спрятала исписанное мной и скомканное меню в сумку, но тут же испуганно извлекла его обратно - мое признание вины!
– По-моему, вы слегка нервничаете, - заметила она, - что ж, неудивительно, если вы живете в городе. Я бы никогда не смогла здесь жить, никогда.
Она склонилась над меню и стала громко и отчетливо перечислять все блюда, как если бы я была неграмотна и к тому же глуховата:
– Моцарелла с помидорами и базиликом, оладьи зерновые со шпинатом, тальятелле с трюфелями... Трюфеля, - повторила она, и в ее взгляде появилось мечтательное выражение.
– В трюфелях содержится вдвое больше андростенола, чем во взрослом кабане. Андростенол близок по составу к мужскому половому гормону, есть основания предполагать, что именно потому мы так высоко ценим трюфеля.
– Вот как?
– откликнулась я.
– Да, - продолжала она совершенно серьезно, не обращая никакого внимания на мой иронический взгляд.
– Эксперименты показали, что если в помещении распылить немного андростенола, то присутствующие там мужчины будут казаться женщинам намного привлекательнее.
– Эксперимент вашего профессора?
Она кивнула, и на ее лице вдруг появилось выражение подавленности. Ее глаза померкли, она опустила голову.
– Мне не пришлось в нем участвовать, профессор счел, что я для этого не гожусь...
– Она коротко рассмеялась.
– Так оно и есть, - сказала она, - я сама могу подтвердить: мужчины меня не интересуют.
– Но ведь ваш профессор вам очень нравится, правда?
– спросила я с редким для меня садистским наслаждением.
Она с минуту помолчала, потом выпрямилась, сдула волосы со лба, холодно глянула на меня и сказала:
– Об этом я не хочу говорить.
– Ох, извините, я не хотела показаться неделикатной.
– Все в порядке, - ответила она и снова склонилась над меню.
– Форель по-мельничьи, - читала она, - кролик в соусе из красного вина.
– Она вновь остановилась.
– Чем, по-вашему, отличается охотник от добычи?
– спросила она своим тоном учительницы.
–
– В животном мире?
– с укором сказала она.
– Попытайтесь еще раз.
– У охотника пасть больше.
– Неправильно.
– Она торжествующе оглядела меня.
– У охотника глаза всегда спереди во лбу, а у добычи - по бокам на голове. Почему? Потому что охотник смотрит вдаль и вперед, стремясь выследить добычу, а добыче нужен другой угол зрения, чтобы знать, кто ее сзади подстерегает. Все мы охотники, - она вздохнула, став скорее похожей на робкую лань, - каждый человек другому соперник. Кто охоты избегает, считая это проявлением низменного инстинкта, тот будет оттеснен... так уж сложилось.
Она умолкла. Ее глаза увлажнились. Она мужественно улыбнулась, затем снова водрузила свою сумку на стол, я уже приготовилась увидеть еще одну коробку <Кошачьих язычков>, но она достала пластиковый пакет с названием парфюмерного магазина и принялась выкладывать из него две новые губные помады, баночку тона для лица, пудреницу и маленький флакон духов.
– Когда у меня подавленное настроение, я покупаю косметику, - сообщила она, - это в тысячу раз более действенно, чем все врачи, вместе взятые. Я же не сумасшедшая. Нервы слегка шалят, вот и все.
– Конечно, - заметила я. Мне вдруг стало так ее жаль, что я была готова ее обнять.
– И не так уж мы стары, - сказала она и отвинтила колпачок огненно-красной помады, - сорок один - разве это возраст, ведь правда?
Я ужаснулась. Она была на год моложе меня!
Медленно и осторожно она стала красить губы. Помада придала ее облику оттенок нелепости и какой-то безнадежности.
Подошла официантка, в ее взгляде я прочитала с ужасающей отчетливостью, кем мы для нее были - двумя старыми девами, которым уже не поможет никакая на свете помада.
– Итак? Вы уже выбрали?
– пренебрежительно спросила она.
– Трюфеля, - ответила моя подружка, ибо к этому моменту она уже явно считала себя таковой.
– Для меня много трюфелей.
Я намеревалась, помня о своей диете, заказать моцареллу с помидорами, как вдруг моя визави гордо заявила:
– Сегодня мы кутим!
Я поймала на себе сочувственный взгляд официантки.
– Мне то же самое, - громко сказала я.
– Тальятелле с трюфелями! И два бокала шампанского.
Официантка сухо кивнула, повернулась на каблуке и направилась в сторону кухни. Мы молча взирали на ее упругую попку и безупречные ноги.
– Мне всегда было жаль свиней, которых кормят трюфелями, - сообщила женщина. Обычно это самки, которые только потому ищут в земле трюфеля, что из-за запаха андростенола им кажется, будто это кабан. И вот они роются и копаются в земле, уверенные, что вскоре перед ними предстанет прекрасный и сильный самец, а потом находят старый, невзрачный гриб. Вновь и вновь... Так недолго и с ума сойти от тоски и разочарования...