Рассказы

Вейо Мери

Хозяин пригласил их в комнату, а сам пошел в кухню и велел женщинам приготовить кофе. Женщины что-то затараторили, возражая ему. Воскресный день, время идти в церковь, а эти только чужие поля топчут. Хозяин закрыл дверь и совсем скрылся на кухне.

Так как все гвозди на стенах были заняты, гости не могли повесить свои винтовки и составили их пирамидой на полу. Там они и стояли, как положено по уставу. Лавочник уселся в двухместную качалку. Поскольку Суомется задерживался, один из хуторян растянулся на диване. Второму тоже захотелось лечь, и он примостился рядом с приятелем. Суомется вернулся в комнату и сел на стул.

–

Что-то разморило меня, - сказал тот, что лежал с краю. Хозяйка внесла кофе, и все сели к столу. Один из хуторян, свесив ногу на пол, прикорнул на диване.

– Моя нога... Моя нога...
– застонал он.

– Эк его, всегда он во сне кричит, - сказал другой хуторянин.

– Моя нога... Моя нога...
– монотонно и жалобно кричал тот.

Лавочник встал, положил ногу спящего на диван и начал рассказывать, какой сон приснился его жене:

– Она говорит: пришли к нам гости, Хелениус пришел. Она пошла варить кофе. Потом налила чашки и вернулась на кухню. Она, вишь, заметила, что в кофейнике лежит какая-то дрянь. Там оказались мои грязные носки. Она не решилась наливать по второй чашке. Сказала, что никак не может, раз мои носки в кофейнике. Я будто бы пришел на кухню - заставляю ее еще налить, а она ни в какую, но и мне не решается сказать, что в кофейнике носки...

– Моя рука... Моя рука...
– послышалось с дивана.

– У него рука затекла, - решил лавочник, встал и вытянул руки спящему.

– Мой живот... Мой живот...

Из радиоприемника на кухне доносились слова молитвы - передавали богослужение.

– Неужели уже обедня идет?
– удивился лавочник.

– Проясняется, - заметил один из хуторян.

– Где?
– спросил лавочник.

– Да там, на улице.

Ящики с гвоздями

Перевод Т. Джафаровой

Справа лежал огромный серый и неподвижный, как труп, Финский залив. Даже днем там был беспросветный мрак. Волн различить невозможно было, сколько ни вглядывайся. Песчаный берег терялся в далекой дымке.

С нашей гряды хорошо просматривалась равнина, на которой рос негустой лесок. Там, внизу, саперы вырубали деревья и сооружали проволочное заграждение. Дальше высилась гряда, в точности такая же, как наша, темный сосновый лес ее сливался с серым небом. Вдоль той, другой, и проходила передовая.

Шел дождь, он шел уже так давно, что к этому привыкли. Время от времени с деревьев срывались тяжелые капли и глухо ударялись о землю, как плевки. Мы поднимались на нашу гряду рыть третью линию траншей: решили незаметно от неприятеля перенести передовую на более выгодную позицию. Нам отметили белой известковой линией ход новой траншеи. Почва была песчаной, в день каждый из нас должен был продвинуться на пять метров. Боевой окоп делается узким: на дне шестьдесят сантиметров, а наверху - метр. Глубина - полтора метра.

Копали мы вдвоем, так намного легче, тем более что напарником моим оказался довольно крепкий парень, куда сильнее меня. Мы покончили с работой за два часа и ушли. Решили подкрепиться у себя на артиллерийской позиции. И вот спокойно сидели и болтали. Со стороны залива доносились бульканье и посвистывание, будто в котелке мирно варилась картошка. Это был лишь слабый отголосок канонады: немцы вели артобстрел Ленинграда.

– Не очень-то там сейчас весело, - заметил мой друг.

– Здесь, что ли, хорошо?

– Все лучше, чем там.

–

Там город, а здесь насквозь промокший лес, не забывай этого.

...Казалось бы, совсем недавно я окончил лицей. Потом была офицерская школа в Хамина, из которой меня, правда, исключили... Может быть, оно и к лучшему?.. А тут еще я здорово опоздал из отпуска, загулял на собственной свадьбе. Вот так-то! Судили, конечно, и военно-полевой суд отобрал у меня одну нашивку. "Возьмите уж заодно и вторую, так вас и так", - не выдержал я. Отобрали и вторую. Наплевать им, что я успел отличиться во многих боях.

...Мы сидели и трепались о том о сем, и тут подошел к нам полковой интендант майор Метсякууси.

– Где у вас мусорная куча?
– грозно спросил он, наступив на отбросы.

– Куча как раз под вами, господин майор, - отчеканил я.

Он тупо уставился на меня. Я, надо сказать, произвожу впечатление интеллигентного человека, и в конце концов майор расценил это как дерзость.

– Смир-р-но! Руки по швам. Запрещается выбрасывать мусор на позиции! заорал Метсякууси и принялся изучать содержимое кучи. Сначала он разворошил рукой картофельную шелуху (ну и дерьма же было внутри!), потом снял перчатки, чтобы не запачкать, и начал усердно вытаскивать все по порядку: заплесневевшую картофелину, проросшую, всю в шишках и наростах, и, наконец, полугнилую. Тут майор обрадовался, поднес ее к заблестевшим глазам и слегка ковырнул ногтем: - Ага, съедобная картошка! Вот что они вытворяют! Предупреждаю, если будете такую выбрасывать, картошки больше не получите. И зарубите это себе на носу.

– Так точно, зарубим, господин майор.

Я удивился, как он не слопал эту гниль. Поговаривали, будто майор на глазах у солдат прямо-таки пожирает отбросы, чтобы продемонстрировать их съедобность. Но сейчас, вероятно, зрителей было слишком мало, всего двое, он не стал устраивать представления и ушел.

Только мы сели снова, как заявился командир батареи Вики Сунд, самый толстый в мире артиллерийский капитан. Вечно голодный, Вики всюду неотступно ходил за интендантом. Еще бы, одна ножища нашего капитана с мое туловище! Уникальное зрелище, скажу я вам. Нас отправляли на фронт со станции Коувола, так люди просто диву дались: "Боже праведный, а таких-то зачем берут на войну? Кому понадобилось это пушечное мясо?!"

Вики только посмеивался. У него было большое имение, и каждые две недели ему присылали из дома полтелячьей туши и деревянные ящики с хлебом и картошкой. На ящиках было аккуратно выведено: "Зимнее обмундирование".

– Что вы тут прохлаждаетесь? Идите выполнять задание!
– с брезгливой миной приказал Вики.

– Уже выполнили, господин капитан!
– ответил я.

Но Вики не поверил. Пришлось тащиться и показывать.

– Молодцы, и в самом деле вырыли.
– Вики угостил нас сигаретой и ушел.

Мы спрыгнули в мокрый окоп и, сев на рукавицы, закурили. Если бы нам не помешали, вероятно, мы так и проболтали бы здесь до самого вечера. Но вдруг появился незнакомый капитан, остроносый, смахивающий на иностранца.

– Кончил дело - гуляй смело, верно, мальчики?
– Он протянул сигареты.

– Да мы уже курим.

– А вы положите за ухо, выкурите потом, - посоветовал он и бодро спросил: - Как тут у вас насчет боевого духа?

– Кончился бы наконец этот дождь и эта проклятая война, - вздохнул я.