Рассказы
Шрифт:
– Измэна, измэна, - злобно передразнила ее Женька, которую уже понесло, - учиться надо, русский язык учить. Тогда не будешь у жидов побираться.
– Ишь, собака, зубы показывает, - раздумчиво произнесла Зара.
– Сама ты падаль, - трясясь, сказала Женька. Зарема двинулась было к ней, но девчонки загалдели, задержали - не стоило обращать внимания на эту сумасшедшую. Глаза у Женьки сверкали, она дышала ртом и, действительно, могла кинуться. В мужской школе давно была бы драка, давно какой-нибудь Семочка упал бы, закрывая лицо руками - но и тогда ему еще дали бы, дружно, ногами, в поддых. В женской школе драк не водилось, к тому же из коридора доносился Ксанин пронзительный голос. Слышно
– Пустите, - сказала Зарема.
– Я с этим сволочем потом поговорю.
И ушла величественно, оскорбление шлепая длинными плоскими полуботинками 40-го размера, а за ней потянулись остальные - поглядывая встревоженно, даже огорченно. Женька осталась сидеть - сердце ее так и прыгало от выделившегося адреналина. Она была одна в пустом классе; за окном мело. Кончался февраль - влажный, короткий. Ходили слухи, что в марте начнется. В "Правде" уже была готова статья "Защитим еврейский народ от справедливого гнева русского народа". Погромы должны были пройти как по месту жительства, так и по пути следования, в теплушках.
Женькино семейство должны были громить Петютины родители. Петютя, похожий на запущенного, видавшего виды котенка, жил по соседству и ходил к ним бумкать на пианино, когда его брали с пятидневки. В последний свой визит он сказал тете Лиле: "Вон ту вашу калтинку я возьму себе". На стене в рамке красного дерева висела "калтинка", французская вышивка - двое влюбленных на качелях, кругом листья и травы. Кто-то когда-то подарил ее Женькиной маме.
– Ка-ак? Без разрешения?
– специальным, сладким голосом осведомилась тетя Лиля, заранее улыбаясь тому, что сморозит Петютя.
– А зачем лазлешение, - сказал Петютя.
– Как плидем блосать вас из окна, так я и возьму.
– Кто тебе сказал, что нас будут бросать из окна?
– спросила Женька строго, - Ну-ка, быстро.
– Папка, - ответил Петютя и посмотрел честно. Папка Петютин должен был знать, потому как был милиционер. "Зара их опередит", - подумала Женька. Она представила себе, как милиционер борется с Зарой и кричит: "Куды! Куды ты! Мне пианино надо, у меня сын растет!" Гликманов, небось, целый квартал побежит грабить: хрусталь, фарфор, картины в золотых рамах... Узлы будут паковать, в скатерти заворачивать, люстру с мясом вырвут... Вот уже действительно: "Запирайте етажи, нынче будут грабежи!". Нет, у Гликманов не было ни малейшей надежды уцелеть, если только они не бросят свое добро и не скроются - куда? Рыжие евреи - куда они побегут?
"А что если - в Биробиджан?.. Самим, - придумала Женька, - в мягком вагоне?" Она даже развеселилась, но потом вспомнила Раиных родителей толстых, напуганных - и поняла, что никуда они не поедут. Не хватит у них пороху.
И они, Левины, тоже никуда не поедут, по другой причине. "Что со всеми будет, то и с нами, - подумала Женька.
– Что мы, лучше других, что ли?"
Это были странные мысли, и странно было, что все это наяву. Такая действительность не имела права существовать; наверное, можно было как-нибудь проснуться, усилием воли. Женька вздохнула, собрала книжки, пошла. Снег падал косо, по диагонали сиреневого параллелепипеда, образуемого мостовой, двумя рядами домов и низким серым небом. Только сейчас ей стало страшно - боже мой, что это такое она наговорила! Ведь за ерунду сажают, а тут... Папа, бедный, побежит с передачами, будет просить, унижаться... О господи, надо пересидеть дома, как Рая, не ходить... Уехать...
Она не спала ночь, ни папе, ни тете Лиле ничего не сказала, а утром, еле живая, побрела в класс - дома оставаться было еще страшнее. Так хоть по лицам можно было что-то узнать, и, вообще, на людях.
– Уколы делают, прямо через рукав...
– таковы были первые слова, которые она услышала, открыв дверь. Увидев ее, все замолчали. Девицы, как пчелы, роились вокруг парты, за которой сидела Зарема, крупная, как и полагается матке, и осуществляла общее руководство. Под их взглядами Женька прошла к парте, стараясь не горбиться, достала книжку и сделала вид, что читает. Ну, что ж, пусть послушает, что народ говорит.
– Вчера в ЦУМе женщина кричала. Как раз сапожки давали; она кричит, задыхается...
– Какие сапожки?
– Ничего, симпатичные...
– А я вот слышала, - начала Зара, пресекая легкомыслие, - как один еврей из мальчика собаку сделал. У него соседи собаку украли, так он что сделал, украл сына ихнего, маленького, посадил в подвал и лаять учил. Пришли, а уж он не говорит, только лает.
– Ах, паразит! Вместо собаки!
– Ой, девочки, что деется!
– Я б его сожгла, живьем. Или в землю закопала.
– Его милиция отбила, - сказала Зара важно.
– Судить хотят.
– Да-а, знаем мы, судить... Сунут взятку, и поминай как звали.
– Они все такие. Их засудить очень трудно, очень.
– Ой, девочки, - только не перебивайте, - теперь я понимаю, почему моя тетя в прошлом году умерла. Так быстро, так быстро, мы просто не могли...
– А в родильных домах что делается! Вы только послушайте - нет, честное слово, вот ей-богу, - как родится мальчик, так они ему сразу что-то впрыскивают. В пуповину. У нашей лифтерши свекровь там нянечкой работает; так она раз смотрит в щелку - входит врач, и прямо к мальчику одному, беленький такой мальчик, голубоглазенький, - развернул его и ну там ковыряться! Она прямо обмерла вся; "Дуся, говорит, как я только жива осталась!".
– Ой, ужас какой!
– А деньги, говорят, они все собрали - золото, в общем, серебро, и все туда, в Израиль. Помните, ихняя приезжала... Вот она и вывезла. Брильянты, конечно, их в зубы можно класть...
– А один гроб вывез, а в гробу...
Женька так и не узнала, что в гробу, потому что пришла Ксана. Все нехотя разбрелись по местам, нехотя встали за партами, а некоторые, по причине дородности за партами не помещавшиеся, встали в проходе, рядом. Тут только замечено было, что на Ксане лица нет, глаза красны и косы, обычно величественно, короной возвышавшиеся надо лбом, сидят набекрень, безо всякого присмотру. Она оставила девиц стоять, и дрожащим голосом начала:
– Нашу партию, народ постигло великое горе... Иосиф Виссарионович Сталин, вождь всего прогрессивного челове...
– Ксана закусила губу, и когда все уже не знали, что и думать, закончила - болен...
Вот это да! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Женька скорее опустила глаза, чтобы не выдать себя. Теперь не арестуют, не до нее теперь. Ох, спасена. Ох, как хорошо. Кто бы мог подумать - после вчерашней ночи... Теперь жить буду; творят, если кого не повесили - долго живет...
Ксана села, девиц посадила, вытерла глаза. Надо держаться, сказала она себе. Она жизнь отдала бы - а также все прочие жизни, сколько бы ни понадобилось - чтобы вернуть здоровье вождю. Ее неприятно поразили слова о моче в бюллетене Центрального Комитета: было как-то неприлично говорить о Сталине, как об обыкновенном человеке, который ходит в уборную, имеет мочу, страшно сказать, кал... Зачем напечатали? Разве можно народу внушать такие мысли? Она оглядела класс - девочки переживали. Верные комсомолки. Для Моцоевой, конечно, это особое горе - она же осетинка, почти грузинка. Грузины были теперь главная нация - или, все-таки, русские? Русские, конечно, ответила она себе. И отпустила всех домой - голосу не было вести урок. Дома царило подпольное ликование.