Рассказы
Шрифт:
– Дуся!
– она почти крикнула.
– Подойдите, пожалуйста!
– Ну, разоралась, - добродушно сказала Дуся и - есть бог на свете!
– подошла.
– Дуся, - стуча зубами, сказала Женька, стараясь говорить как можно вразумительнее - почему мне нельзя тужиться. Я больше не могу. Позовите, пожалуйста, врача. Пожалуйста.
– Я, кажется, русским языком сказала, - тоже терпеливо произнесла Дуся, - нельзя тебе тужиться. Ребенок не опустился. А врач спит, она тоже человек, операцию делала. Отдохнет - придет.
– О, боже мой... Но что же мне делать, чтобы не погубить ребенка? Может, походить, а?
– Вообще-то ходить разрешается, - сказала Дуся с сомнением.
– Ну, походи. Все у тебя, не как у людей.
Стуча зубами, Женька перевалилась через бок, встала, накинула на себя одеяло и побрела по палате. Во время потуг она хваталась за ближайшую кровать и приседала на одной голой ноге, поджимая, как цапля, другую погружаясь этим движением в кромешную тьму боли. Потом к ней возвращались зрение, и слух, и она слышала, о чем говорят люди:
– Такие роды, шел ягодичками... Обещал за сына "Москвича" купить, права у меня уже есть. Представляете, как шикарно: женщина за рулем!
Женька брела к следующей кровати. "Хорошо, что Илюшки здесь нет, думала она в полусне, - не хочу, чтобы видел меня такую... А маленькому моему тяжело... Хоть бы он выжил, был здоров... все равно кто, сынок или дочка... только чтоб живой...".
Она с удивлением услышала, что давно что-то бормочет.
Было уже одиннадцать; три часа, как начались потуги. Мозг ее одурел, веки слипались. Она подошла к Дусе, сонно взглянула на нее, сказала, как пьяная - "Все, я пошла ложиться", и пошла, и легла обратно на мокрые простыни, и стала проводить потуги, как положено было, чувствуя всем существом, что именно это надлежит делать. "Может, в двенадцать, - думала Женька.
– Ах, почему мне так все равно? Дуся, - позвала она, - Дуся".
И Дуся подошла и послушала.
– Говорила я не тужиться, или нет? Плохо твоему ребенку.
"Плохо" - повторила Женька - и не испугалась. Умом она понимала, что случилось что-то страшное, но сердце ее не сжалось. "Надо встать, - сказала она себе, - встать". Встала, накинула на голову одеяло, пошла. Пять минут, десять - новый счет времени. Последний. Она ослепла и оглохла, чувствуя только свое непоправимо разодранное тело и страдальческое биение ребенка. Будущего не существовало. Она была в том одиночестве, выше которого нет ничего, которое предшествует смерти.
"Неужели это возможно, чтоб мальчик погиб, - думала она в минуты просветления, - в центре Москвы... в двадцатом веке...". Почему-то двадцатый век ее особенно волновал. Потом пошло другое. "О, господи, если ты есть... Только один раз... Пусть я, только не он...".
Мысли ее путались. Она перестала сдерживаться и громко, безнадежно стонала. Временами она слышала, как просит, словно нищая - "Дуся, Дуся! Посмотрите же меня!" И Дуся, и кто-то еще смеялись - наверное, ото и вправду было смешно.
В полпервого в палату вошла врачиха, свежая и веселая.
– Эт-то что еще за привидение?
– сказала она, увидев Женьку.
– Немедленно в кровать!
– Ведет себя безобразно, - подобострастно вставила Дуся.
Женька легла на самый краешек кровати - все под ней было мокрым-мокро. "Сейчас будут спасать", - подумала она. И точно, подошла Дуся, сама, послушала.
– А вот теперь не дышит, - сказала она с невольным удовлетворением.
– Какая вы подлая, - вдруг произнесла Женька, -
И сейчас же над ней наклонилось лицо врачихи.
– Когда у вас сошли воды? В котором часу сошли воды?
– Я не знаю, - ровно ответила Женька.
– Тут давно мокро.
Она вздохнула, и стала исчезать, пропадать во что-то серое, без названия... Сквозь забытье она чувствовала, как ей суют в рот шланг от кислородной подушки, делают уколы в руки и ноги, и где-то внутри, где еще осталось сознание, успокоилась - спасают. Потом ее поволокли в родилку.
– Еще, еще, еще, еще!
– кричала над ней акушерка из родилки, другая, надежная женщина - а ну, еще, еще, еще, еще!
И Женька, от которой сейчас требовали то, что столько часов запрещали, прижав к груди голову, закусив губы, с сине-фиолетовым от натуги лицом, сжатым в кулачок, так что торчал один нос - давилась, тужилась, выкладывалась до конца, пока была хоть капля сил, пока тело ее само не разжималось, не растекалось по столу, бессильно, вяло. Тогда ей всовывали в рот шланг и снова кричали: "Еще, еще, еще, еще. Ну, еще!"
– Нет, - услышала Женька, - она не может.
И тут же на нее навалились врач, и акушерка, и еще кто-то, и они что-то делали с ней, запрокидывали голову, резали, звякали, и она лежала в темноте с закрытыми глазами, стараясь понять, помочь ...и вдруг она почувствовала, что умирает, что сейчас, вот сейчас она крикнет так, как еще не кричали на земле - и в эту минуту что-то вышло из нее, ее отпустили, и она почувствовала такое блаженное облегчение, такое полное, абсолютное исчезновение боли, что это могло означать только одно - она родила!
Потом еще минуту она пролежала в глухой глубине, съежившись, не понимая, почему не кричит ребенок... и вдруг услышала тихое, деловитое: "Мальчик"... и кто-то сказал удивленно: "Смотри-ка, живой!" - и тут же он, ее мальчик, заплакал, громко, отчаянно, басом, и тогда она тоже расплакалась, легкими, прозрачными, светлыми слезами, и что-то такое говорила:
"Мальчик! О, какое счастье, мальчик!" и вытягивалась, поднимаясь, чтобы посмотреть на него. Его поднесли.
Он был огромный, смуглый, с длинными черными волосами, с большими руками и ногами, и он ревел изо всей мочи, а она смеялась и плакала одновременно, и говорила: "Боже, какой урод! Мой мальчик, милый, кричи!".
– ------------------------------------
ПОСЛЕДНИЙ НОНЕШНИЙ ДЕНЕЧЕК
Погром висел в воздухе, как черная туча гари. С каждым днем дышать становилось тяжелее. Ненависть сочилась из глаз прохожих - мужчин, женщин, стариков; поравнявшись, они изрыгали: "Жидовка!", и шли дальше, не прибавляя шагу. "У-У, Сарра!" - ругались мальчишки, и долго не отставали. Хуже всего было в автобусах, трамваях, троллейбусах - замкнутых движущихся пространствах, откуда в случае чего и не выберешься. Там только и разговору было, что о жидах, евреях, еврейчиках. В общем, сходились на том, что Гитлер резал, да недорезал, а жаль. Как правило, говорило двое-трое; остальные, включая присутствующих длинноносых, тягостно молчали. Лица в военной форме, полковники и майоры, все свое внимание уделяли чтению. Проходя мимо затравленной жидовочки, глядели вниз, либо в сторону. Временами какая-либо дама - из русской интеллигенции, славной своими традициями, - покрываясь красными пятнами, взывала: "Прекратите это безобразие".