Рассказы
Шрифт:
– В чем твое преступление, женщина?
– спрашивает Эгмонт.
– Да не делала я ничего, господин! Эти твои, в железяках, пришли, наговорили чего-то... Евреи какие-то, не пойму я... Вы сами, что ли, из иудеев будете?
Эгмонт замялся.
– Нет, - сказал он.
– Я фламандец.
– А-а, - облегченно вздохнула тетка.
– То-то я гляжу, личико у вас больно светлое.
На этом
Тут я остановилась, как вкопанная, потому, что около парадного меня ждали мальчишки. Плохо было, что среди них находился Андрюшка. Хотя, с другой стороны, Петька тоже был там.
– Вы чего, ребята, - спросила я, не двигаясь с места.
Они, хихикая, стали подталкивать друг друга локтями - и вдруг кинулись на меня, все сразу, и стали щипать, и Петька тоже - а я отбивалась как могла, не догадываясь бросить свой хлеб, и вертелась волчком, и даже пробовала крикнуть: "БСНЦИ...ОН Моисе!.." Но кто же это кричит, когда его бьют, "Бенцион Моисеевич!" Никто, конечно, не отозвался, а я была так расстроена, что не могла драться, как следует - тем более, что их было много, а я одна - так что они вложили мне по первое число, покуда я смогла продраться к парадному. И когда я, растерзанная, тяжело дыша, ввалилась в нашу комнату, я застала следующую картину: под большой лампой мирно сидели мама и Бенцион и играли в преферанс с болваном (они последнее время очень увлекались этим), и Бенцион говорил:
"Сейцас я, казется, сяду на мизеве...", а мама смеялась, торжествующе, и из них троих болван, представленный пепельницей, показался мне самым человеком.
И я пошла и села в уголок, между пианино и окном, и стала оттуда ненавидеть их, и глядеть, не мигая, и слушать, как они говорят: "Твефи... буби... Твефи!" Все это ложь, ложь одна. Разве они любят друг друга? Тоже мне, волшебный яд желаний... И в операх тоже все ложь. Почему это никто не напишет, как русские идут бить евреев... Целая толпа... Хор, они поют "Смерть, смерть жидам..." Впереди тетка в платочке, она, как Жанна д'Арк, увлекает
Я приободрилась. Можно было еще сочинить оперу - "Гешефт". Место действия - склад, на заднем плане идут махинации. Бенцион с Варнавицким поют дуэт, у Бенциона - баритон... Позвольте, но ведь не может же он петь "зе", "се"... А если "же" и "ше" - то у него немедленно исчезает живот. Вот они, законы искусства! Итак, мощный, красивый Бенцион поет арию: "В текстиле весь род людской". Варнавицкий клянется в вечной дружбе.
Картина вторая.
– Органы. Начальник Органов, противный тенор, лицом Андрюшка, замышляет операцию по поимке Бенциона. Хор милиционеров:
"Сожмем кулак и в морду - хряк...". Все они делают одинаковое движение рукой. Потом пляшут - "Чики-чаки, чики-чаки, лезем мы во всяки драки..." в опере должны быть танцы. Марш, они парами уходят на розыски.
Картина третья - Яуза. Бенцион с мамой. Дуэт, мама - сопрано. "До гроба вместе мы..." - вот какие дела, оказывается. Мама поет свою арию, волнуется, Бенцион утешает ее короткими возгласами - как у Верди... Он должен бежать - по-видимому, в Турцию. Внезапно появляется Андрюшка. "А, ты здесь"! Яростные вскрики, выстрелы. Бенцион бежит, раненый. Хор милиционеров: "Лови его! Держи его!" - мама покрывает их мощными нотами: "О, муж мой любимый!" "О, я не переживу всего этого!" Милиционеры хватают ее, уводят с собой.
Сцена четвертая. Мама в темнице. Ария... Нет, лучше простая песня... Ей-богу, слеза прошибает. Появляется Бенцион. "Я знала, я знала, что ты придешь!" Короткий дуэт. Бенцион уводит маму, потом возвращается и подкладывает зажигательную бомбу. Вбегает Андрюшка - страшный взрыв... Апофеоз, общий хор, через всю сцену разворачивают километры текстиля...
– Сколько раз я тебе говорила, что под играющего не ходят с маленькой, - сказала мама.
– Ой, Манецка, пвости, позявуста, - пробормотал Бенцион.
– Оцень слозная игва...