Рассказы
Шрифт:
– Конечно видел. Ты же сзади стоял.
– Ага, значит, ты меня тоже видела!
– радостно вскричал Янчи.
– Как же тебя можно было не увидеть, если ты только и делал, что расхаживал взад-вперед по церкви.
– Як вам перешел, потому что тебя заметил.
– В церкви не на меня нужно глядеть, а на бога, - поучительным тоном произнесла девочка.
– Бога нельзя увидеть.
– Кто заслуживает, тот видит.
– А ты откуда знаешь, ты что, видела?
– Тебе какое дело? Я не обязана перед тобой отчитываться, - ответила Катица. Ее каблучки быстро-быстро постукивали по городской мостовой. Голова была гордо
А Янчи так хотелось заглянуть ей прямо в лицо, глаза в глаза.
– Ну а другому сказала бы?
– Не твое дело!
Улица Хайду осталась позади, дальше шла базарная площадь и некрасивая, как ни посмотри, церковь кармелитов. Янчи прыгал возле девочки, деревянный кольт бил по боку. Ну а Джек из Аризоны? Скачет где-то вдали на Черной Молнии, жаль, что его почти не видно в облаке пыли. Может, даже это какой-то другой ковбой на неизвестной лошади.
Теперь спросила Катица:
– Ты уже исповедался?
– Да.
– Так быстро? И даже меня успел догнать? Янчи промолчал.
– Врешь, Чанаки! Ты не исповедался.
– Нет, исповедался, - уперся Янчи, а про себя с горечью думал: "Ну зачем я вру? Я за тобой побежал!" Но как сказать об этом Катице?
– И причащаться завтра будешь?
– продолжала девочка.
– Конечно буду, - дрогнувшим голосом произнес он.
– Гореть тебе в аду.
Янчи потемнел от гнева. Поддал ногой брошенное кем-то маленькое яблоко; как бы выкрутиться?
– Целоваться я, во всяком случае, не целовался.
Катица быстро, ядовито ответила:
– Есть и другие грехи. Врал, например. Мне вот только что.
– Ну тогда из исповедальни и выходить не нужно.
– Разве нельзя жить без вранья?
Янчи остановился.
– Если ты такая честная, - сказал он, - тогда сознайся, целовалась ты с Фери Капитанем или нет? Ну скажи! Прямо мне в глаза!
– Ах ты свинья!
– зашипела девочка.
– Тебе-то какое дело!
– А священнику призналась?
– Да ты... ты...
И Катица почти бегом припустилась по улице. Янчи следом.
– Значит, целуемся, потом каемся, к причастию ходим, так, что ли?
Он замедлил шаг. Этого не следовало говорить. Катица скоро затерялась среди прохожих. А Янчи поправил деревянный кольт, сдвинул его совсем набок, потому что тот бил в пах. На глаза мальчику опять попалась церковь кармелитов.
"Тут тоже можно исповедаться", - подумал он. Эта девчонка, эта глупая Катица, наверняка растрезвонит по всей деревне, что Янчи Чанаки причащался не исповедавшись, и слух этот в два счета дойдет до матери, а уж она, не раздумывая, поколотит его. Ну да ему все равно. Он сейчас исповедается у кармелитов, но как доказать это матери? Как помешать слухам? Ему бы только сплетни остановить, а порку он переживет. Подумаешь, какое дело невиновного бьют. Может, так даже лучше: по крайней мере узнаешь, на что ты способен. Мать набросится на него с кулаками, а он будет смотреть ей прямо в глаза, твердо, не отворачиваясь ни на миг, но без слез и как бы спрашивая: "Что ты делаешь, мама?" От этого она еще больше разозлится и будет бить его, пока рука не устанет. Или вдруг откуда-нибудь появится отец и освободит его. В уголке плачет бедная бабушка. Нет, совсем не больно, когда тебя бьют ни за что. Пусть лучше бьют, чем жалеют.
В церкви кармелитов тоже было пустынно, лишь несколько человек молились кое-где на лавках. Янчи с трудом отыскал взглядом исповедальни. Из одной как раз выходила
– Хвала господу, - поздоровался он и опустился на колени перед отгораживающей исповедника изящной решеткой.
– Во веки веков, аминь, - произнес неторопливый старческий голос.
– В чем покаешься, дитя мое?
Принявшись сбивчиво перечислять свои грехи, Янчи, однако, видел из-под полуопущенных ресниц, что в исповедальне сидит пожилой толстый монах, на нем очки в золотой оправе, и он время от времени согласно кивает головой в ответ на его неуверенные слова. Но как ни понуждало к серьезности святое место, Янчи чуть не расхохотался, глядя на чудно, в кружок, подстриженные волосы монаха, на его лысую макушку, а ведь он уже не был несмышленым мальчишкой. Он чувствовал себя совсем взрослым. И все-таки, когда старый монах принимался покачивать своей тяжелой, смешно остриженной головой, Янчи разбирал смех, он даже запинаться перестал. Он раз пять-шесть перечитал после обеда спрятанный в кармане листок, и теперь, когда прошла робость, грехи один за другим всплывали в памяти, и он поочередно перечислял их. Врал, говорил непристойности, сквернословил. Желал зла ближним. Дразнился...
Тяжелая голова монаха мерно кивала, иногда он направлял сияние своих очков на Янчи, и тогда раздавался вопрос:
– Ты сделал это умышленно? Чтобы навредить? Ты хотел обидеть того, о ком говоришь? Ты совершил это во гневе или обдумал все заранее?
Янчи откровенно отвечал на все вопросы. Наконец он выдохнул:
– И еще, ваше преподобие, я украл.
– Что?
– Каштаны.
– Значит, садовые каштаны, да? Сколько?
– Одну шапку, - сказал Янчи и просунул свою круглую, как у знаменитого князя Бочкаи, шапку в щель. Монах взял ее в руки, повертел.
– Больше полкило сюда не влезет, - проговорил он.
– Филлеров на семьдесят - восемьдесят. Знаешь ли ты, сын мой, что смертный грех начинается с одного пенге?
Янчи так и застыл на коленях. Откуда этот старый кармелит знает, сколько стоят каштаны? Ведь монахи не ходят по рынкам. А он все равно знает!
– Ты согрешил, сын мой, но это простительный грех. Смотри не поступай так, когда вырастешь, потому что и шапка твоя к тому времени станет больше. А ведь вор до тех пор не уберется восвояси, пока не наполнит свой мешок.
"А что, если сказать, что я эти каштаны не сорвал, а подобрал в траве под деревом? Попросту нашел". Но Янчи решил не искушать доброго монаха подобным вопросом и промолчал. Тогда как найденные каштаны...
– Других грехов у тебя нет, сын мой?
Янчи готов был ответить, что нет, в его ушах уже звучали слова священника, отпускающего ему грехи, и он представлял, как во искупление их будет сорок или пятьдесят раз читать "Отче наш". Но что-то заставило его произнести, совершенно неожиданно:
– Еще я целовался, ваше преподобие.
– Как так? Сколько тебе лет?
– Двенадцать.
– С кем целовался? С девочкой?
– С девочкой.
– А ей сколько лет?
Всем известно, сколько лет Катице Шабьян.
– Одиннадцать, - сказал Янчи.
– Берегись, сын мой, так легко можно впасть в грех сладострастия. Словом... Вы только целовались?
– Да.
– Будь чистосердечен, сын мой.
– Только целовались, ваше преподобие, - подтвердил Янчи и изо всех сил постарался представить лицо Катицы.
– Только целовались.