Рассказы
Шрифт:
— Да, маху дали; ничего не надо было оставлять.
— Все под метелку надо было, — сказал высокий. — Мы живем теперь — горя мало, к нам старух не напихаешь, — некуда. Вот сейчас с горки спустимся, потом на изволок поднимемся, тут наши места пойдут. Есть на что посмотреть. У нас прямо, как только объявили, так и пошло… Господи, что только было!.. Экономии все большие были, заводы при двух были, как повезли все!.. Ну, прямо комари лесные. Кто железную трубу с фабрики тащит, кто стол, кто полмашины уволок. Завод один целую неделю
— Неделю?! А богатство какое было… Это вы, значит, спервоначалу хватились? — спросил мужичок в платочке.
— Прямо с самого началу. А уж потом где ж, тут комиссаров наставили, свои молодые в начальство выскочили. Ежели бы момент пропустили, ничем бы не попользовались и не хуже вашего на эту государственную собственность налетели бы. А тут, как гладко все, — пойди, устраивай, — заново строиться надо.
— Верно, это что там.
— У нас чуть до драк не доходило; молодые наши умники сначала кричали все: граждане, будьте сознательны, не уничтожайте своего собственного.
— Собственное только то, что в кармане… — отозвался угрюмо третий, все время молчавший мужик. — Трубу уволок, продал, вот тогда она и в кармане.
— Да… мы тоже так-то смекали, — сказал высокий. — Лес помещичий как начали валить да на короткие чурки кромсать, управляющий нам и говорит: «Дураки, зачем же вы добро-то портите, ведь все равно теперь ваше». А дураки знают что делают: потом пришли отбирать это государственное, думали дом заново построить из этого лесу, а там вместо лесу только колчушки лежат, — стройся!
— Обмозговали.
— Иначе и нельзя. Ну, машины разобрали, за постройки взялись. Все по бревнышку.
— Обстроились? — жадно спросил сидевший в санях и даже отвернул мешавший слушать воротник армяка.
— Опять же на дрова! Чудак человек!
— Они те обстроят, — сказал молчаливый мужик.
— Сунулись было потом это государственное заводить, а у нас чисто, — сказал высокий мужик и вдруг закричал, показывая куда-то направо: — вон, вон, гляди!
Там, куда он указывал, виднелось ровное место, среди которого в нанесенных сугробах торчали обгоревшие столбы.
— Это наше. Мы работали. Вон посередке, где кирпич навален, тут дом был огромадный!.. Потом приезжали из центра; как, говорят, вам не совестно, мы бы, говорят, вам тут народный дом могли устроить, лекции читать, али, говорят, мастерские.
— А вы что же?
— Что ж, — говорим, — мы народ темный.
— Они устроят, а там с тебя меру картох, — сказал молчаливый.
— Это — первое дело. А вон в низочке столбы торчат, — это паровая мельница была. А поближе сюда сад был десятин пять.
— Скажи на милость, обзаведение какое было! — сказал мужичок, сидевший в санях.
— Страсть! Больше ста лет стояло, все обстраивалось.
— Долго ломали?
— Больше трех недель.
— Да… скорей и не справишься, — сказал мужичок в, платочке, посмотрев на широкое снежное пространство,
— Теперь-то многие схватились, — сказал опять высокий, — да уж поздно: дома стоят не тронуты, а к ним стража приставлена. Так ни с чем и остались. Только и есть, что по ночам таскают.
— Много не натаскаешь.
— Уж очень зло берет, — сказал мужичок в платочке, — стоят окаянные в два этажа, да с балконами с разными. И добро бы заняли чем-нибудь, на дело бы употребили, а то и этого нет: приезжают теперь по воскресеньям, осматривают. А бревна толстые в стенах!
— А что осматривают-то?
— А черт их знает. Подойдет к какому-нибудь стулу и смотрит, потом округ стола начнет ходить, тоже смотрит.
— Тут спичку надо… — сказал угрюмо молчаливый.
— Известное дело, спичку. Вон мишенские подпалили, — теперь бога благодарят, на этом месте огород развели. Нам старики еще спервоначалу говорили: «Ох, попадете вы под барщину!» Так оно и вышло. Лошадей было захватили с барского двора, обрадовались, а они подводами очередными замучили. Коров получили — их на мясо веди.
— Все в пользу государства?
— Все в пользу, пропади оно пропадом, — сказал мужичок в платочке и высморкался через грядку.
— Нет, мы хорошо обернули. — сказал высокий, — приехали еще один раз из самой Москвы и говорят: — Черти, оголтелые, что же вы, говорят, все разгромили и сами голые сидите? Есть, говорят, у вас соображение, — ведь самих себя грабите?
— Голые, да зато взять нечего, — сказал хромой.
— А как же… Вон, вон, опять наши места пошли! — закричал высокий мужик, ткнув кнутовищем куда-то налево. — Тут молочная прежде была, в Москву молоко отправляли, там — завод стеклянный был.
— Ничего чтой-то не видать, — сказал мужик в платочке, повернувшись всем туловищем в санях.
— Как нету ничего, так и не увидишь ничего, — сказал высокий.
— Богатое обзаведение было?
— Страсть.
— А завод большой был?
— Пять недель ломали.
Порядок
Среди немногих пассажиров в вагоне ехал рабочий, который перед каждой станцией просил сидевшего с ним на одной лавке румяного студента посмотреть за вещами, а сам исчезал и после второго звонка опять появлялся, на ходу утирая ребром ладони рот.
— Это прямо сил никаких нет, — не берет, да и только, — сказал он.
— Что не берет? — спросил студент.
— Не пьянею отчего-то. На каждой станции прикладываюсь, и хоть бы что… Вот наказал бог!
— А разве хорошо, когда пьяный?
— Какой там — хорошо, когда все нутро выворачивает.
— А зачем же нужно-то?
— Да домой еду, — ответил рабочий. — Вот шесть гривен как не бывало, а у меня в голове даже не шумит. Что ни рюмка — то гривенник. Теперь уж бутылку начать придется, вот еще рубь двадцать.