Рассказы
Шрифт:
«А где наша не пропадала»,— думает Иван Никифорыч. Достал веревку, привязал к носу лодки, выбрал поглубже протоку и потащил лодку волоком. Лодка наполовину в воде, идет, а дном скребет по дну протоки. Тяжеловато!... И то сказать — печка, картошка, чучела, рюкзак, ружье. Пришлось с себя сбросить кое-что: стало жарко. Ну, порядочно повозился, наконец, перетащил. Видит — дальше плесо хорошее. Поплыл, только недолго плыть пришлось. Опять перекат и еще хуже первого. Узенький, быстрый, глубокий. Опять бы волоком, да не тут-то было. Берега высокие,
«А что нам?! — подумал Иван Никифорыч.— Не это видали. Зато впереди плесо, и конца не видно».
Сначала печку с трубой перенес, потом картошку, рюкзак. Ну, чучела в лодке остались. И потащил он лодку посуху волоком прямо лесом. Умаялся, вспотел. Передохнул малость. А солнце уже к вечеру клонится. Торопиться надо. На этот раз ехал долго. Весело стало. Даже песенку запеть захотелось. Но что такое?.. Впереди опять шум. Да такой сильный. Сердце упало у Ивана Никифорыча, но думает он:
«Не попущусь...»
А с этого места пошли перекат за перекатом. Полкилометра едет да столько же на себе лодку тащит. Но чем больше таскает, тем в душе больше азарт нарастает. Хоть и подумал, что дурака бестолковая работа любит, а ведь и обратно заворачивать оглобли некстати. Что, скажут, сдрейфил? Нет, Иван Никифорыч не из таких.
В одном месте он решил:
— Дай-ка попробую я на своем дредноуте перебраться по перекату на лодке.
Перекат глубокий. Плюнул в пригоршни и ну работать веслом. Гребет да покрякивает. Сам себя спрашивает:
— А что, Иван Никифорыч, так сделаем?..— И сам же отвечает: — Ну, ясно, так.
Как направился к перекату и закричал:
— А ну-ка, милая «Маргариточка», не выдай, родная. Действуй.
Только доехал до того места, где перекат скатывается в омут, лодка его остановилась. Он гребет, а она виляет носом то вправо, то влево, будто принюхивается, дескать, можно ли дальше-то? И вдруг повернула и пошла обратно удирать, как настеганная.
— Куда ты, чортова посудина?! — закричал Иван Никифорыч.
А «чортова посудина» его легла в дрейф. Да как-то боком. И вдруг наехала на подводный камень и встала. Иван Никифорыч чуть из лодки не вылетел. Правит веслом, а «дредноут» его крутится кругом. Вода под лодкою кипит, а лодка вертится.
— О! Карусель!..
И смешно Ивану Никифорычу и досадно. Все-таки сполз о камня и опять в дрейф лег. Кой-как подчалил к берегу. Вылез.
— О, чтоб тебя в гробовище занесло,— говорит,— опять таскать!
А картошка и печка с каждым разом тяжелей и тяжелей становятся.
Солнышко уже за лес закатилось. Иван Никифорыч так уходился, что хоть самого кто бы перенес. Живот подвело.
— К чертям,— говорит,— привал!..
Расположился на ночевку. «Дредноут» свой опрокинул. Костер развел.
Печку настроил — поставил трубу, затопил ее для пробы: хорошо ли будет топиться. Все в порядке. Двое старателей по берегу идут. Встали и удивляются. Действительно, странно.
Под открытым небом печка топится, а Иван Никифорыч портянки на ней сушит. Смешно им стало, а ему любо: из трубы дым валит, как на заводе, только труба пониже и дым пожиже.
— Давно, приятель, печку-то затопил? — спросил его один из старателей.
— Давно,— невозмутимо отвечает Иван Никифорыч.
— А в комнате что-то не очень-то тепло у тебя.
— Выдувает. На потолок,—отвечает,— земли еще не натаскал.
А другой говорит:
— Ты бы, друг, трубу-то в небо воткнул, а то дымно будет в горнице-то.
— Коротка немного,— отвечает Иван Никифорыч, а сам дров подкладывает. Постояли, посмеялись, ушли, а Иван Никифорыч поставил печку ближе к лодке, залез под лодку. Тепло ли спать будет? Тепло. Вылез, лег на траву, в небо смотрит. Река перекатами шумит. Речка-то больно хорошая. Тихая-тихая! Небо голубое, темное, бархатное, а звездочек в нем не счесть. Одни большие, яркие, разноцветными огнями переливаются — мерцают; другие маленькие, далекие такие. А вот одна с неба сорвалась, золотой полоской чиркнула по небу и скрылась.
«Премудрость,— думает Иван Никифорыч.— Вот и на звездочках этих, наверно, тоже есть люди, такие же Иваны Никифорычи. Может быть, умней, а может быть, еще больше глупостей делают, чем мы. Тайна»,— Думал, думал и уснул.
Ночью проснулся. Волчий пот, как говорят, пробрал.
А утром чуть свет снова тронулся в путь. До полудня с грехом пополам все-таки ехал, ну, а после полудня всякое терпение лопнуло, взял он печку с трубой и выкинул.
— К чертям,— сказал он.— Не замерзну и без печки.
Потом картошку вытащил и под куст ее высыпал.
В лодке сразу полегчало. А упрямая мысль крепко сидела в голове: «Во что бы то ни стало, а доберусь».
На другой день к ночи и, правда, добрался. Место хорошее. Два русла. Лучше такого места с огнем не отыщешь. Так опять не повезло. Уток нет. Как на грех, погода ясная, теплая, с ветром-суховеем. Ну, какой пролет в такую погоду!? Все-таки один чирок какой-то подвернулся. Ухлопал его Иван Никифорыч. Чирок упал в реку и поплыл вниз по течению.
— Никуда не денешься,— говорит Иван Никифорыч.— У меня лодка есть.
Сел он в лодку и ну за ним в погоню. Вниз по течению куда как хорошо плыть. Только направляй, подруливай. И попади же ему перекатище, да такой бедовый, а на середине этого переката река камнями перегорожена: заездки сделаны. Заездки эти делают рыбу ловить — морды ставить. В окнах заездок вода, что твоя Ниагара, шумит. Иван Никифорыч чирка, наконец, поймал, в лодку бросил. Пока с чирком возился, не заметил, как его течением подхватило и нанесло прямо на заездки.