Рассказы
Шрифт:
Солнце только что встало, а я уже миновал обширное заводское селение и вошел в широкую просеку. Возле меня, помахивая пушистым хвостом, весело бежал Барбос — моя любимая собака. Он то убегал далеко вперед, то с лаем возвращался, радостно прыгал на меня и, поджав острые ушки, снова уносился в лес.
Я первый раз шел с ружьем. Плечо мое давил ремень туго набитой сумки. Вчера еще с вечера мать заботливо укладывала в нее хлеб, соль, огурцы, соображала вслух:
— Не забыть бы чего... Ложку-то надо?.. Я положу ложку, может быть, похлебку сваришь там. Картошки и луку положила... Спичек не забудь... Да смотри, неси
На востоке золотился край неба, облитый лучами солнца. Какой-то трепетный восторг подгонял меня. Идти было легко, дорога серой лентой вилась, то вползая на угор, то спускаясь в ложбину, уходила вдаль и терялась у синей подошвы далекой горы.
Меня приветливо обвевало смолистым ароматом леса. В августе птицы уже не поют, поэтому в лесу было тихо, только в траве кой-где стрекотали кузнечики.
На ели вдруг защелкала белка, перепрыгнула на сосну и, забравшись на вершину, растянулась по сучку. Прижав ушки, она смотрела на меня черными глазками.
Я остановился, невольно залюбовавшись зверьком, его сноровкой так искусно хорониться. Белка совсем слилась с рыжеватым сучком сосны, положив свой пушистый хвост вдоль сучка.
Подбежал мой Барбоска и, помахивая хвостом, с визгом залаял. Я прицелился, но не выстрелил. Поднял с земли сучок и бросил его в сторону белки. Она не шелохнулась, только ее пушистые, как две кисточки, ушки дрогнули и снова плотно прилегли.
В низине под горой я набрел на выводок глухарей. Они неожиданно для меня поднялись, хлопая крыльями, и разлетелись в разные стороны. Я не успел выстрелить, растерялся и с удивлением смотрел, как матка удалялась от меня, а мой Барбос бежал почти за ее хвостом.
Она так тихо летела и близко держалась от морды собаки, что вот-вот, казалось, Барбос ее поймает.
Внезапно я заметил неподалеку от себя молодого глухаря. Он бежал меж невысокой поросли сосенок. Не помня себя, я вскинул ружье и выстрелил. Мутным облаком повис возле меня пороховой дым. Сквозь его прозрачную дымку видно было, что- птица захлопала крыльями в траве и смолкла. Я бросился к ней.
Торжественно возвращался я домой. Из сумки выставлялся красивый хвост птицы. Мне хотелось, чтобы всем было видно глухаря. Горделиво проходил мимо встречных: дескать, знай наших, не пустой иду, а с глухарем.
Мать радостно всплеснула руками, когда увидела моего глухаря.
— Отец, охотник пришел,— крикнула она.
— Пришел?.. Ноги-то принес? — отозвался тот из соседней комнаты.
— Да ты посмотри-ка, он глухаря принес, да какого большущего!
— Ну?..
Я рассказал о том, как убил птицу.
И вот с тех пор я стал охотником.
ИВАН НИКИФОРЫЧ
Часто бывает так: пройдет мимо какой-нибудь человек, посмотришь ему в лицо, поговоришь с ним, а как отойдешь от него десяток шагов, словно и не встречался с этим человеком.
А вот Иван Никифорыч — совсем другое дело. Он остается в памяти неизгладимым образом.
А какое у него было ружье, изумительное ружье! На взгляд очень простенькое: обыкновенное двухствольное, центрального боя, и, можно сказать, невзрачное. Другой охотник за это ружье не даст и трешницы. Но Иван Никифорыч любил его. Он сам собственноручно его смастерил. Купил где-то старую, изношенную шомпольную двухстволку за два рубля двадцать
Раз мы с ним охотились на зайцев. Осень была сухая, теплая и затяжная. Уже ноябрь стоял, листва деревьев опала, а дни были теплые, тихие. В лесу ни одного комара, ни одной надоедливой мошки. Я пробираюсь возле опушки леса, а Иван Никифорыч идет другой стороной, тоже возле опушки. Нас разделяет широкая поляна — чей-то покос.
Вдруг вижу я, неподалеку от Ивана Никифорыча выскочил заяц, крупный и белый, как снеговой. В это время зайцы особенно ясно видны на фоне пожелтевшей травы и чернолесья. Иван Никифорыч вскинул ружье и бабахнул. Заяц перевернулся и шлепнулся. Иван Никифорыч спокойно, даже торжественно, подошел к своей добыче, поднял его за уши и внимательно стал рассматривать.
Я подошел к нему. Смотрю, у ног моего друга лежит великолепный зверек. А Иван Никифорыч самодовольно улыбается и говорит:
— Ха! Как я его, а?.. И не дрыгнул... А смотри-ка, матерый какой! У-у!
Потом он положил зайца на землю, проговорил:
— Покурим.
Мы приставили к пеньку свои ружья и стали завертывать цыгарки. Иван Никифорыч цыгарки завертывал большие, раструбистые, как старинные пистолеты.
Я поднес спичку к его цыгарке, и он, раскуривая, захлопал губами. Заяц в это время вдруг пошевельнулся, поднял голову, вскочил и побежал. Иван Никифорыч скосил глаза на зайца, страшно замычал и, выплюнув цыгарку, крикнул:
— Заяц-то!
А заяц, прибавляя ходу, убегал от нас. Мы оторопели от изумления, потом бросились к ружьям. Иван Никифорыч взвел курок. Чик, чик — осечка. Вскинул я ружье, а заяц мчался уже вне выстрела. Я выстрелил, но бесполезно. Заяц скрылся в лесу. Потом мы видели через прогалину леса, как он пробежал по соседней поляне и скрылся.
Иван Никифорыч неподвижно постоял, проводив зайца взглядом, полным отчаяния. А потом, вздохнув, спросил:
— Что бы это значило?
Меня душил смех, но я сдержался, чтобы не обидеть товарища. А Иван Никифорыч печально произнес:
— Какой же я все-таки несчастный человек...
Мы продолжали свой путь. Иван Никифорыч размышлял вслух:
— Как я радовался, что убил зайца... Убил, и нет его... Вот теперь Маргарита опять поднимется на меня.
Маргаритой он звал свою жену. Это была воинственная женщина, хотя ростом маленькая, сухонькая. Собственно, ее звали не Маргарита, а Татьяна Александровна, но Иван Никифорыч ее звал Маргарита.
В другой раз мы ездили с Иваном Никифорычем на лодке охотиться на уток. Вот едет он на своей лодочке по широкому плесу реки. Едет осторожно, подъезжает к парочке уток — черняди. А я жду на берегу и наблюдаю. Вот подобрался он к уткам на выстрел, вскинул ружье и бабахнул.