Рассказы

Ханжин Андрей

Алекс был наркоманом. И уже успел отбарабанить два года в Андриапольской наркомзоне. Стритовые малолетки глазели на него с восхищенным уважением. Еще бы! "Наркоман" — это звучало круче, чем "космонавт". Я как-то жил на Щербакове у двух замороченных сестренок-джазисток. Родители их были на дипломатических заработках в Иране. Так что у них было нескучно, и был у них редкий по тем временам видеомагнитофон. Если вы помните фильм "Дневная красавица", то наверняка вам запомнился один персонаж — гангстер и наркоман, который ебал героиню Катрин Денев. Вот Алекс- такого же формата тип.

Выслушав вкратце мои вечерние перспективы и хмыкнув в ответ, Алекс сообщил, что

сейчас он направляется на Ленинградский вокзал, а дальше — в Тверскую область, к своему старинному другану… Сезон. Пошел огородный мак и было бы глупо упустить возможность прикоснуться к Великому Опийному Духу… В любом случае кайфовать в тысячи раз интереснее и полезнее, чем пиздить несгибаемых гомосеков.

До города Калинина, который теперь снова называется Тверь, мы добрались часам к девяти вечера. Ближайший автобус на Старицу отправлялся только в пять утра. А нам и нужно было в Старицу, точнее, семь километров не доезжая до нее — в село Свистуново.

В Твери и сейчас-то нехуя делать приезжему. А тогда, при совдепии, это был совсем уж безнадежный городок. На старом железнодорожном вокзале не обнаружилось ни одного местного алкоголика, чтобы купить самогонки. Не нашлось даже самой поганой, пусть хоть с подбитым глазом, страшной и пьянющей шалавы из тех, что отсасывают транзитные члены за полстакана бормотухи в воняющем хлоркой вокзальном сортире. Тоска, короче…

Автовокзал находился по соседству с железнодорожным, так что мы, пошлявшись по асфальтированному пятаку, все же переместились поближе к автобусам. Народ в те безвозвратно ушедшие времена был другим, еще не опизденевшим от придурошных телереклам и от тотальной пропаганды наживы. Поэтому на оставшуюся мелочь нам удалось выпросить в привокзальном буфете две бутылки прогорклого пива с осадком и без этикеток и бутерброд с расчлененным надвое плавленым сырком. Люди были… И мы небезосновательно надеялись, что водитель автобуса довезет нас до места бесплатно.

И пока мы дожидались утра, Алекс рассказал о своем друге, к которому мы ехали. Выяснилось, что зовут его Сергей, и он учится в духовной семинарии, в Троице-Сергиевой лавре. Теперь же у него каникулы и он зависает у своей бабки в селе Свистуново, где дерет по ночам мак в близлежащих огородах и колется, выходя с Господом на прямую, как говорится, связь. Алекс произносил его имя на старый манер, как в монастырях, не Сергей, а Сергий.

К шести утра едва не развалившийся по дороге автобус "ПАЗ" дотряс нас по ущербной шоссейке к нужному месту. За спиной — стена леса, перед взором — щемящие душу васильковые поля, пропадающие где-то в Волге и между ними — подзарастающая лишайной травой грунтовка к селу, метров шестьсот длиной. Почерневшие и покореженные избы, сельпо с приржавевшим намертво навесным замком, колодец с оборванной цепью и утопленным ведром, да всей жизни — четыре старухи и однорукий дед в ватнике. Русь. Казалось, что с тех пор, как монгол Субудай увел в столицу Орды местных девок и перебил парней, так здесь время и замерло.

Дом, где бабка сушила на печи мак для своего внучка Сергия, — на самом краю издохшего села, прямо перед пологим спуском к кроваво-красной от донной глины Волге. Сергий, тощий длинноволосый семинарист с просветленным взором безумца, в залатанных джинсах и косоворотой рубахе, показался мне очень похожим на Иисуса Христа, каким я представлял его себе, слушая у тех же сестренок-джазисток кассету "Jesus Christ Superstar".

Я зверюга городской, поэтому почти всегда остаюсь равнодушным к неискореженным бетоном природным пейзажам. Но в верховьях Волги я всегда наполняюсь какой-то древней энергией. Может быть, это сила того государства, раскинувшегося восемьсот лет назад от Уральского хребта до Новгородских болот, империи, называвшейся Золотая Орда, потомком которой я чувствую себя каждую секунду своей жизни. И здесь — кроваво-красная

Волга, сливающиеся с небом васильки, запах гибели и вечной жизни… И кажется слышен еще конский топот и стоны русоволосых девственниц, наполненных монгольской спермой в походных шатрах из бычьих шкур… И никуда не деться от этого насилия и смешения сотен кровей, и резни, которую мы непрерывно ведем друг с другом вот уже вторую тысячу лет. Я принимаю это. Принимаю себя в своей истории таким, каков я есть — татарин, немец и дважды славянин. И горжусь своим варварством.

Время вечно, как Опийный Дух.

Вообще с наркоманами, которые только наркоманы, скучно так же, как с профессиональными таксистами или с поэтами, или с солдатами, или с картежниками, или с проститутками. Все профессионалы заклеены в своем одностороннем движении. Нет критики, нет развития, следовательно, нет преступления. А там, где нет преступления условных границ, нет жизни. Одна лишь механика. И ее логическое завершение — кромешная тупость, забродившая на однобокой преданности единственному занятию.

Алекс и Сергий были все-таки личностями творческими. Алекс кололся и строил ноу-хау схемы бандитских налетов, а Сергий познавал Господа Бога своего при помощи опийных инъекций. Да и что там… Я вам скажу, что весь крохотный мирок, который был оглушен, арестован и растоптан железными истуканами доминирующей идеологии, — все осколочки этого полуреального уже мирка личной свободы только и могли, что уместиться в трех-четырех набухших маковых бутонах… И осторожно насаживая вену на иглу стеклянного, черт возьми шприца, я физически чувствовал поднимающиеся от пяток иголочки кодеина, подтягивающие вслед за собой волны кайфа, покоя и бессмертия — того, что ждет нас в Аду, во мгле, в дождях, где уже не существует тел, а одни лишь чувства… Кайф, война и бессмертие.

Ведь жизнь — это молитва, блюз, романс. Молитва Богу или молитва Дьяволу, какая разница… В Африке черт — белого цвета. Какая разница, лишь бы молитва звучала искренне и беспощадно к самому себе. И когда закончится война, тогда и прекратится род человеческий и без того, в общем-то, на хуй здесь не нужный. Пусть останутся разрушенные остовы Нью-Йорка, гниющие русские деревни, щебень китайской стены, изнывающие от тоски девки и кочевые отряды безжалостных воинов… И когда все завершится, восстановится утраченная справедливость и явится что-то новое, лишенное "экономического фундамента", что-то совершенно новое, не человеческое уже.

Вечерами, в наступающих сумерках, мы проходили запущенными огородами на пологий волжский склон и раскладывали небольшой костерок под гигантским дубом, наполовину уже умершим и высохшим. Корни его, будто могучие взбухшие вены, прорывались местами из почвы, и казалось, что это не просто дерево, а умирающее древнее божество впилось своими тысячелетними корнями в такую же древнюю землю. В чайнике над костром Сергий варил "кукнар" — отвар из высушенного мака, а Алекс, полулежа, прислонившись к разбитому трещинами дубовому стволу, пел тихо и неразборчиво, одному ему ведомые, протяжные песни бродяг. Так и свалились на кровавую реку тяжелые сумерки. Проступали бледные пятна созвездий, мы пили отвар, иногда перебрасывались короткими фразами, снова умолкали и каждый молчал о своем.

И такие же сумерки висели над костром тогда, когда я в полудреме увидел идущего краем ржаного поля дьявола, одного из первых, увиденных мною дьяволов. Легкий ветер играл на колосьях невидимой ржи, я провалился внутрь себя, и мне явился серый силуэт в широкополой шляпе… Остро и больно кольнуло в сердце, оно бешено застучало и я очнулся. Наверное, у меня был испуганный вид и может быть я даже вскрикнул, потому что Сергий, сидевший ко мне спиной и смотревший на реку, вздрогнул и обернулся. Алекс продолжал напевать свои языческие заклинания.